Игры Сталкер и модификации. О реальной Зоне Отчуждения

Распил? Или для ремонта?

Журналист — Sun, 19 Jan 2025 05:46:02 GMT

В парламенте Украины сейчас пропихивают поправку к законопроекту, согласно которой правительству и "Энергоатому" позволяют купить два атомных реактора русского производства для достройки Хмельницкой АЭС.

Эти блоки Россия ещё в 2012 году продала Болгарии за $600 миллионов. Но потом болгары передумали строить АЭС, и эти блоки просто где-то пылятся, на их охрану тратятся деньги. И у Болгарии за 13 лет так не появилось никаких перспектив их кому-то перепродать.

Но украинские атомщики, по версии источника, договорились с болгарами о приобретении блоков минимум за $600 миллионов. Но цена, скорее всего, может значительно вырасти. Как утверждается, сейчас продавцы уже проводят дооценку.

Но есть нюанс. По правилам на продажу оборудования ядерных установок нужно разрешение от производителя - то есть от России. Кроме того, в соответствии с международным правом также нужно подписать трёхстороннее соглашение между Россией, Болгарией и Украиной. Что в нынешних условиях вообще невозможно.

Из статьи 2023го года

«На АЭС «Белене» – не готовые реакторы, а их корпуса и часть вспомогательного оборудования, но отнюдь не все необходимое. Если немного упростить, то корпус реактора – это огромная бочка, в которой плавают все тепловыделяющие элементы (ТВЭЛ). Но для его работы нужны парогенераторы, главные циркуляционные насосы, турбины, генераторы, производящие электричество, и много другого оборудования», – рассказал Алексей Анпилогов, эксперт в сфере атомной энергетики.

«Эти корпуса были поставлены Росатомом в Болгарию, но потом София отказалась от проекта и выплатила неустойку российской стороне. Нет никакого смысла помещать эти корпуса на Хмельницкую АЭС, как допускают западные СМИ, потому что без Росатома достроить реакторы практически невозможно. Да, там есть хорошая площадка для этого, подведены коммуникации, есть открытое распределительное устройство. Но для инжиниринга этого недостаточно», – пояснил собеседник.

«Возможно, Украина могла бы попытаться собрать один реактор с использованием того задела, который есть у Болгарии. Но, на мой взгляд, это тоже почти нереализуемая задача. У властей в Киеве и Софии есть лишь эксплуатационная документация для реактора, но не конструкторская. В ней нет полного объема информации, который позволил бы изготавливать, монтировать, налаживать и запускать оборудование», – детализировал эксперт.

«Украина может попробовать с помощью оборудования с АЭС «Белене» продлить срок эксплуатации уже работающих реакторов на той же Хмельницкой АЭС. Но агрегатная замена в реакторах – уникальная процедура. Насколько я помню, она вообще ни разу не производилась, хотя теоретически возможна. Такая операция требует безостановочного авторского надзора и проектных работ, которые может предоставить, опять же, только Росатом», – указал он.

«Советские и российские стандарты строительства АЭС серьезно отличаются от американских и европейских. У нас разнятся даже такие базовые вещи, как марочники стали, не говоря уже о чем-то более серьезном. Одно дело – изготовить чайную ложку, и совершенно другое – когда ваша конструкция должна работать при температуре 500 градусов и выдерживать огромный поток нейтронов. С такими вещами не шутят», – напомнил специалист.

«Единственный жизнеспособный вариант – покупка Украиной у Болгарии оборудования для аварийного ремонта небольших агрегатов уже работающих энергоблоков. Но это, мягко говоря, сделка не того масштаба, о которой стоило бы сообщать на каком-то высоком уровне. Такого рода ремонт на АЭС украинская сторона давно делает сама на свой страх и риск», – отметил собеседник.

«Кстати, первые два реактора Южно-Украинской АЭС уже переступили допустимый временной порог эксплуатации. Это же касается двух реакторов на Ровенской АЭС. Украина рискует, эксплуатируя их без контроля со стороны Росатома. И «Белене» тут не поможет», – добавил Анпилогов.

«Кроме того, 650 млн долларов – это совсем небольшая сумма на покупку оборудования для АЭС. Сейчас новый готовый реактор стоит от шести до десяти млрд долларов», – пояснил эксперт. «Вообще, вся сделка похожа на профанацию или большой «распил», а инженерного смысла в ней нет никакого. Украинские и болгарские специалисты не могут не понимать этого», – подчеркнул специалист.

”ДЕЛО ЧЕРНОБЫЛЬ” И. Лесерф, Э. Паркер

Гадский-Папа — Tue, 26 Nov 2024 09:37:31 GMT

Авторы предлагаемой читателю книги — физики, но долгое время они вели исследования в области социальной психологии, по так называемой ”теории слухов”, и ”Дело Чернобыль” — это, по сути, дальнейшее развитие идей, изложенных в изданной ранее книге этих же авторов ”Диктатуры интеллигенции — эффект эфенди”. [Следует заметить, что ”слух” как социально-психологическое явление общественной жизни в Большой советской энциклопедии не рассматривается. Нет этого понятия и в Справочнике русского языка С. Ожегова, нет и в Кратком политическом словаре, изданном в 1989 г. Борьба со ”слухами” в СССР велась только на уровне Уголовного кодекса.] В западной социологии существует специальный раздел, который рассматривает ”слух” как общественное явление. Эти исследования были начаты в 40-е гг. нашего столетия и получили бурное развитие в работах специалистов США, цель которых состояла в том, чтобы помешать просочившимся в страну вражеским агентам проводить кампанию по деморализации населения. Классический вопрос, ответ на который был целью исследований, состоял в следующем: можно ли притормозить или вообще приостановить циркуляцию слухов при помощи, например, опровержения. Попытки найти удачный ответ породили массу парадоксов, разрешение которых вызвало появление блестящих исследований.

Чему может служить социологическая теоретизация слухов? Ответ на этот вопрос может пролить свет на массу неясностей, существующих в расхождениях между действительностью и молвой. Откуда эти расхождения? Как и почему они вошли в содержание слухов? Возможна ли систематизация исследований социологических факторов, имеющих тенденцию к увеличению этих расхождений? И наконец, можно ли рационализировать учет этих факторов, если речь идет о конкретном и давнем событии?

Авария на Чернобыльской АЭС, случившаяся в апреле 1986 г., явилась ”удобным” событием, на котором можно было ”проверить” выводы и приемы анализа, разработанные в теории слухов. Как известно, эта авария вызвала взрыв общественного мнения и в бывшем СССР, и в других развитых странах, направленный не только против АЭС, но и вообще против ядерной технологии как таковой. Особенностью развернувшейся в обществе баталии было то, что взорвавшийся реактор источал не только радионуклиды, смерть и болезни. Страшное поле лжи и дезинформации исходило из Чернобыля в то время. Как на чрево реактора были сброшены горы песка, глины и свинца, так и на правду о случившемся наворотили горы лжи, всяческих слухов, полуправды и дезинформации. И это было не только в бывшем СССР. Проанализировав создавшуюся после аварии ситуацию, авторы ”Дела Чернобыль”, основываясь на выводах теории слухов, попытались выявить, кто является источником дезинформации, как распространяются слухи об аварии и ее последствиях, с какой целью и почему в создавшейся ситуации речь пошла в основном не об аварии на единичной АЭС, расположенной на далекой Украине, а о ядерной энергетике в целом, ядерной энергетике Франции или США, атомные станции которых работают устойчиво. Почему в конце концов общественность западных стран не вняла известному заявлению Всемирной организации здравоохранения, заявившей сразу после аварии, в мае 1986 г., что население, живущее вне СССР, ни в коей мере не должно опасаться ни атмосферной радиоактивности, ни радиоактивности осадков, выпавших на почву, растения и животных.

Анализируя развернувшуюся во Франции кампанию лжи и дезинформации вокруг Чернобыля, авторы пришли к выводу, что в обществе существует определенная группа людей, заинтересованная в дискредитации ядерной энергетики. Это — часть образованных людей, по терминологии авторов — ”интеллигенция”, плетущая сеть заговоров в целях захвата браздов правления, которых пока она не имеет. Придавая слову ”заговор” самый широкий смысл, соответствующий всем формам группировок, какие только можно вообразить, авторы замечают, что заговор кроме функции захвата власти имеет еще одну столь же важную функцию, а именно — формирование мнения, для чего используются знания и слухи. Заговоры интеллигентов, утверждают авторы, могут намеренно фабриковаться, а затем насаждать фальшивые знания путем простого распространения слухов и укрепления их содержания.

Исследуя процесс распространения слухов, авторы приходят к выводу, что они будут принимать эпидемиологический, незатухающий характер, если их распространение подготовлено соответствующей парадигмой, под которой понимается система понятий и специальных терминов, способных донести до адресата суть информационного сообщения. Используя это понятие, авторы показывают важную роль парадигмы и ее плодотворный характер. Так, исследуя экспериментально установленный факт о неэффективности опровержения ложных слухов, авторы показывают, что лучшая стратегия в этом случае состоит не в их опровержении, а в пропаганде новой парадигмы, ибо опровержение повторяет старую парадигму, т.е. укрепляет ее. Утверждается, что старую парадигму, находящуюся в движении, гораздо легче столкнуть с траектории, используя метод диссоциации, или реассоциации, чем остановить ее. Замену парадигмы следует рассматривать как мощное психологическое действие, вызывающее относительно стабильное воздействие, и в первом приближении это будет тем результативнее, чем больше число замененных парадигм и чем лучше новая парадигма будет увязана с другими парадигмами. Замену парадигм можно сравнивать с приемами по вызыванию подсознательных образов. Для того, кто подвергается такому воздействию, оно будет тем более эффективно, чем незаметнее его цели и мотивы. Но формирование мнения таким способом может быть массовым и стабильным. Идеологическая война начинается с борьбы парадигм: их распространение, противодействие готовят почву для идеологического воспитания масс. Однако марксизм не знал понятия ”парадигма”, хотя интуитивно марксисты действовали именно так. Знание же парадигмы, ее свойств и роли существенно улучшило бы усвоение идеологических истин.

Представляя читателям этот безусловно талантливый труд французских ученых, мы хотели бы подчеркнуть, что далеко не со всеми выводами и заключениями авторов мы согласны.

Во-первых, авторы априорно исходят из того, что авария на Чернобыльской АЭС — небольшая авария, в которой погибло три десятка человек, т.е. во много раз меньше, чем, например, число умирающих от курения во всем мире, включая СССР. Теперь, оценив масштабы аварии и особенно ее последствия, мы знаем, что авторы ошиблись: авария на Чернобыльской АЭС не была небольшой аварией. Это была большая промышленная катастрофа, последствия которой еще долгие годы будут ощущаться населением республик бывшего СССР. По опубликованным недавно в США сведениям, с 1944 г. до Чернобыля во всем мире произошло 294 радиационные аварии. Серьезно (более 600 раз на участок кожи, или более 25 раз на костный мозг) облучились около 600 чел. А в связи с аварией на Чернобыльской АЭС — это сотни тысяч: от персонала АЭС, принимавшего самые неотложные послеаварийные меры, до армии, тех, кто, порою ценой своего здоровья, локализовал разрушенный реактор, остановив дальнейшее распространение радиоактивности. Во всем мире от острых радиационных последствий облучения погибло на сегодня 69 чел. От облучения в связи с аварией в Чернобыле — 28 из 237 госпитализированных с острой лучевой болезнью. Но кроме этих ближайших последствий будут еще отдаленные со многими и многими жертвами. Таков истинный масштаб аварии.

Во-вторых, описанные в гл. 2 причины аварии и ее течение базировались в основном на докладе специалистов СССР, представленном в МАГАТЭ летом 1986 г., когда писалась книга. Естественно, более поздние исследования, полученные в различных научных организациях в нашей стране и за рубежом, требуют определенных коррективов. Поэтому, публикуя версию аварии французских авторов, мы рекомендуем дополнительно обратиться к статье директора Научно-технического центра по безопасности в промышленности и атомной энергетике канд. техн. наук В.А. Петрова ”Почему произошла чернобыльская авария” и статье канд. техн. наук С.А. Чачко ”Чернобыльская катастрофа и ошибки операторов”.

Отмечая эти ошибки и неточности, считаем целесообразным подчеркнуть, что они никак не снижают ценности книги и ее научной значимости. Развитие теории слухов, практическое использование разработанной методологии для анализа чрезвычайно серьезной ситуации, сложившейся в обществе после чернобыльской аварии, вызовут несомненный интерес у читателей и помогут тем, кто попытается дать анализ ситуации в послечернобыльский период — ситуации, безусловно, сложнейшей, вызвавшей острую дискуссию не только о самой аварии, ее причинах и последствиях, но и о сложившихся в стране общественно-политической и экономической системах. В выступлениях некоторых антиядерщиков (А. Ярошинская, Б. Куркин, М. Лемешев и др.) трудно было определить, чего в них больше — антиядерных аргументов или критических замечаний в адрес общественно-политической формации в стране. Вот почему анализ аварии в Чернобыле и ее роль в общественно-политической и экономической ситуации в стране в критические 1989—1991 гг. еще предстоит исследовать. И в этом анализе ”Дело Чернобыль” может оказать существенную помощь.

Большой практический интерес представляют выводы и рекомендации авторов по организации работы с общественностью и населением в области использования атомной энергии.

В.Ф. Галич

Предисловие

В этой книге анализируются две совершенно разные, но взаимно пересекающиеся темы.

Тема первая: в жизни современных обществ все более определяющим становится новый, имеющий особо неблагоприятные последствия феномен, возникший в результате перепроизводства определенной категории образованных людей. Речь идет о количественном избытке интеллигентов, которые считают, что именно им надлежит командовать всеми остальными людьми и манипулировать ими. Чтобы захватить бразды правления, которыми они пока не обладают, эти интеллигенты плетут сеть ”заговоров”. В качестве своего оружия участники таких заговоров используют в первую очередь слухи и дезинформацию. Война арбалетов и порохового оружия сменилась экономической войной, которая сегодня уступила место войне средств массовой информации, где главным оружием является отравление сознания масс. В обстановке кажущегося мира мы сегодня оказались участниками ”войны слухов”.

Тема вторая — ”чернобыльское дело” — является убедительной и ужасной иллюстрацией первой темы, на примере которой можно подтвердить правомерность общего тезиса, выдвигаемого в этой книге. Благодаря необыкновенному таланту, с которым умеют влиять на сознание масс небольшие ”штабы интеллигенции”, их голос звучит громче, чем голос представителей самой передовой науки, вплоть до того, что ученые вообще оказываются ”за бортом”, что создает опасный прецедент победы иррационального мышления над разумом. Есть основания полагать, что некоторые крошечные группировки сами являются объектом манипуляций многих международных центров, осознают они это или нет. В планах этих заговоров Франция занимает особое место, поскольку ее политика независимости ставит в невыгодное положение многие державы и влиятельные лобби, которые хотели бы ”самопроизвольной отмены” этой независимости при помощи истерического разгула невежества.

Обе указанные темы можно было бы раскрыть, излагая их традиционным образом — от общего к частному, но авторы,

сами являющиеся специалистами по атомной энергии, предпочли представлять материал прагматическим образом, начав с одного частного случая и избрав в качестве иллюстрации необычайные усилия средств массовой информации во что бы то ни стало дезинформировать общественность по поводу аварии, происшедшей на Чернобыльской АЭС. Эта операция по разжиганию паники оставила неизгладимый след в сознании широких кругов населения, создав впечатление, что 26 апреля 1986 г. на Украине произошла катастрофа планетарного масштаба. На самом деле ― мы это знаем теперь совершенно точно — речь шла о небольшой аварии, в которой погибло три десятка человек, то есть во много раз меньше, чем, например, число умирающих от курения во всем мире, включая Советский Союз.

Книга начинается с описания расхождений между действительностью и слухами в ”чернобыльском деле”.

И. Лесерф, Э. Паркер

Lecerf Y., Parker E. L’Affaire Tchemobyl. Paris: Presses Universitaires de France, 1987. Сокращенный перевод с французского Е.В. Диковой, Л.Б. Преображенской.
Разбито на части
Рождение слуха о 2000 погибших - часть 1
Рождение слуха о 2000 погибших - часть 2

Чернобыльский «сталкер»

Гадский-Папа — Sun, 28 Apr 2024 15:09:28 GMT

Чернобыльский «сталкер», как это было? Теперь можно Понять сталкерское движение, и вклад-выклад в зону и с неё… А было так – инфы о зоне толком не было, был страх, боязнь, неизведанное. В инете были форумы и некоторые обсуждения. Мало кто кого знал лично, переписывались втихаря и боялись что «это» прочтут «товарисшЬчи»!) Даже меняли ники…

Это было время Зова Чернобыля – те кто должен быть там – те там и оказывались. Рай из тишины для избранных. Невзирая ни на что, шли и разведывали путь. К примеру у меня даже карты не было в первом походе через Беларусь, и рюкзак появился не сразу, ходил с вещь-мешком, ходил и страдал, Но ходил! Это была любовь с первого взгляда, я понял что ТАМ, где и должен быть! Благо в инете был отчёт «Летучего Мыша» – по западному пути. С больших букв село «Р..» и «В..» я взглянул на карту и понял – кудой мне строить маршрут.

Само сталкерство началось не так то и давно. Проследить хронологию очень сложно аж до 2005. Кстати был такой Кранз, он не самоход но очень всё исследовал и хорошо профоткал. О “металлистах” в рамках данной темы говорить не буду – эти “товарищи” тут появились раньше нас. Посещали зону? Да! Но сталкерство – появилось чуть позже…

Но что сейчас? Появилась инфа! Фотки. Первопроходцы искренне делились этой красотой уединения, медитацией! И эта доброта привлекла в зону людей лёгкой руки, жопы, рыганов – праздных и шатающихся! Засраные квартиры, вандализм, пьянь, и просто выплеск эмоций в пустоту! Выдрыск в – Зону! В ту которую Мы ЛЮБИМ!

Скромные сталкеры, которые все эмоции уносили с собой – сменились на фото товарищей в труселях, наколках, всяких ряженых и т.д. Тролейбус, превратился – в Гей-клуб “дырявый бачёнок”, а в тетрадь записей… – просто товарищЬ от имени всего отряда АВО – взял и насрал!

Добротная традиция в толстом лесу – оставлять еду и добрые пожелания – закончилась Грандиозной свалкой! (Зайдя в убранную мной годом ранее комнату – я обнаружил там дестрой, лавочки были сожжены.. хотя в лесу ПОЛНО дров! На месте где я ранее спал, было насрано.. окон, которые защищали от комаров – уже нету! Я не помню когда плакал, но слеза выдавилась! Мы с коллегой по тихому СОБРАЛИСЬ и пошли себе в Другое место, заварили себе чаю, запалили шаманский трутовик и каждый полез к себе в тишину – спать).

Мой вывод: Это были НЕ “МЕТАЛЛИСТЫ”, кто бы на них чего не гнал! Замусорить они могут.. но это люди с сёл, и приучены они к туалету и земельке. Окна они выбивать не станут – у них есть хозяйственность. Чего не скажешь о квартирных малолетках первопоходников, маргиналов и обывателей. И лавочку палили НЕ “МЕТАЛЛИСТЫ”, это бывалые хозяйственные люди с сёл. Им проще дров наломать Руками.. чем тратить усилия – разламывая ногами добротную лавочку. Да и РАНЬШЕ здесь бывали “металлисты”. Да по всей зоне они бывали! Но Толстый лес просрала НЕДАВНЯЯ волна зомби – которая хлынула на зону. Спалить мусор то можно.. но НЕ спалить утырков!

Посты в сталкерских группах, – похожи на рекламу походов и профанации ИХ способа ВИДЕНИЯ зоны. Различаете разницу? – ВИДЕНИЯ зоны! Это уже ОТ ГЛАЗ идёт! Тут уже даже НЕ ЧУВСТВА – а всего лишь.. глаза.

АВО – создало свою религию!

На фоне всего этого неожиданно нарисовался и несуществующий персонаж – Стёпка Полотницкий! Мы с коллегой проходили по мощёнке ведущей в Денисовичи, я ему – где то здесь «по легенде» валяется Полотно! Он, ну тогда – ЗА полотнА!

Мы делились… Стоило оно того, или может всё так и нужно было оставить в тайне??? Как нас поимели и за что? Кто палил инфу?

Да, «на гордыне» поимели… Ты что? В Чернобыль ходишь? ай ай яй! И ты такой давай оправдываться – насколько там круто и хорошо. И кудой ты ходишь сынок? – Да вот хожу, есть тропы…

Постоянные ОПРАВДАНИЯ вызвали некую психоПатическую «Сталкерскую болезнь», – Оправдываться.. и Доказывать!!!

Как нужно было себя вести??

Сценарий № 1 = Манипуляция Злом. (Не ввязывайся – это заведомо «проигрышная» позиция).

– Да, хожу в зону.
– Но ты же!…
– И что?…
– А Всё! (и на этом точка).

ЗАПОМНИТЕ – никогда не имейте дело со злыми расспросами. Этот подход подразумевает – что что бы вы не сказали – всё будет ПРОТИВ вас. Вам нужно будет оправдываться – и платить светлой энергией – чтобы «задобрить» Агрессора. Перед вами убеждённый твердоЛобб! Пускай таковым и останется. Связываться – СЕБЕ дороже! Отсюда и потеря наработок – по выходу с зоны. Да это корень всех манипуляций в мире!

ПРОДОЛЖЕНИЕ СТАТЬИ

Тоннели под ЧАЭС

Гадский-Папа — Sun, 28 Apr 2024 14:59:28 GMT

Виктор Лепнухов – член Общества ветеранов разведки Военно-Морского Флота, ликвидатор последствий аварии на Чернобыльской АЭС. После «юбилейной» экспедиции в «Зону», он написал воспоминания о работе чернобыльских водолазов в 1986 году. Часть из них, от лица автора — ниже статьи.

«…..Когда взорвался чернобыльский реактор, я дослуживал срочную службу на Северном флоте. В конце мая, «сыграв ДМБ», прилетел в Киев. Поскольку служил водолазом, устроился на работу в «Киевский экспедиционный отряд подводно-технических работ ОСВОД УССР». В Киеве было достаточное количество водолазных организаций, но меня занесло именно в этот отряд.

Петр Петрович Попов, специалист водолаз указанного предприятия, сразу предупредил, что надо будет ехать в Чернобыль. Не надо было быть пророком – я почти был уверен, что меня заберут на ЧАЭС. Наш отряд выполнял водолазные работы на станции с 1978 года, с момента запуска первого блока. Любая электростанция имеет большое водное хозяйство. На ЧАЭС за воду отвечало отдельное подразделение – гидроцех, к которому и были прикомандированы водолазы. Водолазные работы достаточно специфические, объект на объект не похож, везде есть свои хитрости.

Было понятно, что люди, которые знакомы с объектом, могут работать более эффективно. Весной в отряд устроились четверо «молодых специалистов» — только со службы. Попов предупреждал каждого о неизбежной командировке на ЧАЭС. Далее каждый сам принимал для себя решение, все по-честному! Дима Киршенин, Валера Покровец, Игорь Синенко, — мои собратья, они тоже прошли эту «войну».

Старшиной на водолазной станции был Серега Марц, а вторым водолазом – Николай Кошмяков. О каждом из этих ребят можно писать книги из серии — «Жизнь замечательных людей». Начальник отряда – Бабенко Анатолий Трофимович, достаточно долго отбивался от работ в аварийной зоне. Он полагался на документ – «Единые правила ..», запрещающие водолазам работать в зоне радиоактивного загрязнения. Но «как веревочке ни виться …», был вызван в Чернобыль на заседание Правительственной комиссии. На следующий день начались спешные сборы и оформление документов.

Первопроходцы

В группу первой чернобыльской экспедиции вошли:

Гасин Борис Григорьевич, главный инженер;
Попов Петр Петрович, водолазный специалист;
Румянцев Юрий Владимирович, врач-физиолог;
Марц Сергей Казимирович, водолаз 1 класса, старшина водолазной станции;
Кошмяков Николай Владимирович, водолаз 2-го класса;
Лепнухов Виктор Павлович, водолаз 3-го класса;
Якубовский Анатолий Николаевич, водитель.

Такая вот команда, возраст от 20 до 50, все называли нас — «наш первый бросок». Гасин – бывший командир БЧ-5 подводной лодки. Попов, в прошлом – водолаз-разведчик. Юрий Румянцев заменил нашего штатного врача. А остальные проходили службу и набивали первые водолазные шишки в ВМФ. Ехать – не ехать, вопросов не было. Тезис один: «Если не я, то кто же». И никакой патетики, это было внутри каждого из нас. Вслух об этом не говорили, надо было защитить страну, только и всего. Что говорить дома – каждый решал самостоятельно, ехали в неизвестность. По совету старших товарищей, я предупредил домашних, что «поехал якобы на строительство моста в Чернигов».

На станции сообщили — работа в «Зоне» оплачивается в пятикратном размере, и год идет за три. «Белые пароходы», которые пришли на Припять с Волги, выглядели классно – глазу было приятно, красота. Выделили нам каюты на пароходе «Узбекистан». Правда, в 3 классе, да и это хорошо, не до жиру. С первых дней постоянно преследовала жажда, и першило в горле. Организм перестраивался, электронные часы постоянно выходили из строя. Кроме того, постоянный привкус «кислятины» во рту. Саркофаг еще не накрыт, периодически идут прострелы и выбросы.

Отдельно хотел бы сказать о войсках химзащиты. Их направили в зону аварии буквально в первые часы — это их работа. Они занимались дозиметрической разведкой, дезактивацией населенных пунктов, стояли в пунктах пропуска в зону. После вывода этих частей, когда ситуация «устаканилась» и необходимость в них отпала, части были расформированы. Большое количество военнослужащих, принимавших участие в ликвидации аварии, по сей день не имеют чернобыльских льгот. Части-то нет — солдат нет, а значит, и льгот нет.

Водолазы решили проблемы геологов

Нашей группе выделили дозиметриста-разведчика с ГП-5. Хороший аппарат для работы в зоне ядерного взрыва. Им ещё хорошо колоть орехи, но в апреле 1986-го и такой аппарат был за счастье. Измерили уровень на склонах береговой насосной станции Припяти, откуда вода закачивается в водное хозяйство ЧАЭС. «Фонит» прилично, а работать-то надо. Нашей группе поставлена задача – провести обследование и выяснить состояние гидротехнических сооружений станции. Раскручиваем на склоне сетку, накрываем её тремя слоями листового свинца — место для переодевания водолаза готово.

С береговой насосной станции спускаем шлем и транспортные баллоны, из которых поступает воздух водолазу. Буквально бегом спускаемся вниз, в хорошем темпе одеваем водолаза. Традиционный шлепок по шлему, водолаз – под воду, а другие бегом наверх. Излишне излучения ни к чему! Сергей Марц из-под воды докладывает: «В приемных камерах находится какая-то ерунда, похожая на глину». Выносит наверх образец. А кто его знает, что это такое? Рядом работают геологи, обращаемся с вопросом к ним. Геологи радуются – это бентонит, который они закачивают под давлением в пустоты тела дамбы. Геологи закачивают, а раствор куда девается — они не могут понять — куда? Благодаря водолазам — разобрались с проблемой. Работы из-за этого прибавилось в разы — несколько водоприемных камер оказались забиты этим материалом почти наполовину. Расчищать пришлось вручную, работа «каторжная», но куда денешься? За первую вахту успели осмотреть рыбозащитные барьеры, подводящий канал, гидравлику насосной станции.

ЧАЭС готовится к пуску первого блока. С горем пополам выезжаем с «Зоны» — несколько раз моют автобус, едем на базу в Киев. Обычно рабочие базы встречают все водолазные экспедиции, которые возвращаются из командировок. Помогают разгрузиться, стандартные вопросы – как и что? А здесь – тишина, береговая база отряда как вымерла. Нигде не души! Конечно, ведь мы в «чернобыльских» робах, докторских колпаках, в респираторах. Решили пошутить. Дошутились — попрятались все, желающих помочь в разгрузке снаряжения не наблюдается. Сбрасываем «камуфляж» — кажется, нас узнали, начинает подтягиваться народ.

Очередная вахта на ЧАЭС

Поскольку режим работы на станции был вахтенный, то у нас было время немного отдохнуть. После отдыха начинаем собираться в очередную командировку — работаем, как конвейер. Уже октябрь, утром подмораживает. При въезде в «зону» краем глаза наблюдаю за ребятами — сколько раз мы проезжали по этой дороге «к войне». Знакомые пароходы, обслуживающий персонал, узнавая нас, радостно улыбается. Знакомые песни по корабельной трансляции. В окне автобуса видна Припять. Этот город был одним из самых «молодых» в СССР, средний возраст жителей – 26 лет.

В нынешней осенней экспедиции – некоторые ребята из Припяти. Глядя в окно автобуса на виднеющийся город они закрывают лицо респиратором — в глазах напряжение, боль. Заброшенные деревни и города, в садах огромные яблоки, от которых ломаются ветви деревьев. Развешенное ещё в апреле белье, которое до сих пор сушится во дворах и на балконах. Уже полудикие собаки шныряют в поисках съестного. Первое знакомство с «Зоной» не может оставить равнодушным — жуткое зрелище.

За время нашего отсутствия выступила с концертами Алла Пугачева. Многие сотрудники станции показывают автограф Аллы Борисовны на чепчиках. А в целом ситуация стабилизируется, вот-вот накроют «саркофаг». Поскольку общая ситуация на ЧАЭС постепенно проясняется — начинает набирать обороты бюрократическая машина. Если раньше для решения организационных вопросов хватало 10 минут, то сейчас на это уходит полдня. Охрана не может пропустить нас на объект – не хватает какой-то печати.

Начальник гидротехнического цеха предлагает нам новый транспорт – катер БМК130, брошенный кем-то на берегу за ненадобностью. «Фонит» он на много выше нормы, зато выигрываем в темпе передвижения. Грузимся на катер и в путь. Прямо через пруд-охладитель добираемся на БНС-3 — наше основное место работы.

Случай с незнакомцем на ЧАЭС

Помню, однажды оставили Колю Кошмякова охранять развернутое снаряжение, а сами отправились за провизией. Вернувшись, застали Колю в довольно «задумчивом» состоянии. Оказывается, за время нашего отсутствия, появился незнакомый человек в афганской форме. Такую форму в то время носили руководители высшего и среднего звена.

Незнакомец представился сотрудником службы, занимающейся расследованием возможной диверсии на ЧАЭС. Поинтересовался мнением профессионального водолаза перспективой теракта на станции. Можно ли предположить, что диверсант-водолаз попадает на ЧАЭС из нейтральных вод Черного моря? Возможно ли, что водолазу тайно удастся пройти под водой по Днепру к Припяти?

Коля, добрая душа, рассмеялся и разнес в пух и прах эту версию. В свою очередь предложил «незнакомцу в афганской форме» своё эффективное средство решения проблемы. У собеседника вытянулось лицо и, поблагодарив Колю, он быстро ушел. Вот Коля и сидел задумчивый в сомнениях — «не засланный ли был казачок в афганской форме?»

Кроме нашего отряда участвовали в ликвидации коллеги – водолазы из других организаций Киева. Они работали в 30-километровой зоне: занимались обвалкой Припяти, строили водозаборы для вахтовых поселков, прокладывали кабель. Со временем силы экспедиционных отрядов подводно-технических работ стали таять. Водолазов, которые за лето 1986-го с лихвой набрали дозу, выводили из зоны.

Знаю, что многие ребята недолго прожили после чернобыльской вахты. Только за первое лето мы потеряли семеро водолазов-ликвидаторов. Мне повезло больше, я проработал на водолазной станции в течение двух лет. Затем было принято решение создать свою водолазную службу на ЧАЭС. Туда перешёл работать я и те мои собраться, кому удалось выжить — Сергей Марц и Коля Кошмяков.

Нынешней весной мы с ребятами встретились и проехали по до боли знакомым местам. Вспомнили погибших коллег, кто, ежедневно облачаясь в скафандр, погружался в радиоактивную воду. Гидравлические системы ЧАЭС, которые мы вычистили как «новую копейку», до сих пор в рабочем состоянии. Их непроходимые тоннели забрали в своё время жизни моих коллег. Их лабиринты считаю подводным памятником каждому погибшему от переоблучения водолазу-ликвидатору»….
===========================================================
С Виктором Лепнуховым я познакомился где-то в 2009-м, когда стал сотрудничать с «Обществом ветеранов разведки Военно-Морского Флота». Встречались на разных наших мероприятиях как в Киеве, так и во время выездных экспедиций. И только в 2011 году, накануне 25-й годовщины аварии на Чернобыльской АЭС, я случайно узнал, что Виктор был одним из активных ликвидаторов последствий этой аварии. После нашей «юбилейной» экспедиции в «Зону» я попросил Виктора написать воспоминания о работе водолазов на ЧАЭС в 1986 году. Виктор, очень скромный мужчина, долго уклонялся от выполнения моей просьбы, но в конце концов я вытеснил из него несколько листов воспоминаний и, что особенно ценно, его фотографии тех времен, которые ни разу не публиковались за прошедшие 25 лет.

26 апреля 1986 года разрезала жизнь многих тысяч людей на «до» и все остальное. Так тогда и говорили: “это было до войны”. В этой статье я хочу рассказать о своих друзьях, с которыми прошел огонь Чернобыльского бедствия. (Виктор Лепнухов, водолаз, участник ликвидации аварии на ЧАЭС).

ПРОДОЛЖЕНИЕ РАССКАЗА

Р.В. Арутюнян – Чернобыль-Фукусима. Путевые заметки

Гадский-Папа — Sun, 28 Apr 2024 14:52:32 GMT

Неласковый май 1986-го

2 или 3 мая 1986 года мы возвращались с похорон Светы, распределившейся после факультета вычислительной математики и кибернетики МГУ меньше года назад в лабораторию А.Н. Старостина. Тогда его команда занималась спецтематикой. Дело было сугубо закрытое, и даже в соседней лаборатории мы понятия не имели об этой деятельности. Только как-то раз меня пригласил А. Н. Старостин к Л. П. Феоктистову, который тогда опекал данную тематику, уже уйдя из Снежинска в Курчатовский институт заместителем директора по спецтематике. Разговор шел о теме моего университетского диплома и кандидатской диссертации — гамма-лазере. До сих пор помню какие-то неуверенные свои объяснения по механизму генерации в гамма-лазере, так называемому сверхизлучению Дикке. Хотя, собственно, моя первая научная работа, еще студенческая, была именно этому и посвящена. Как-то меня заклинило. Почему-то меня смущал Лев Петрович.

Причина была. Сверхизлучение для систем с размерами меньше длины волны излучения было придумано Дикке. Еще в 50-х годах XX века. Тогда я еще пешком под стол ходил. Для протяженных иглообразных систем ядер с длиной волны гамма-квантов 10–9 сантиметров, то есть меньше размеров межатомных расстояний, картина физически неочевидна. И, собственно, мой скромный вклад в эту студенческую работу был скорее математическим. А исходная постановка принадлежала Толику Андрееву — рассмотреть сверхизлучение в плоской геометрии в условиях брэгговской дифракции. Короче, это длинная история. Подспудно меня смущало, что в то время я был увлечен своей идеей насчет изомерной бомбы. Догадываясь, чем занимаются Старостин и Феоктистов, я чувствовал себя как-то неуютно. Внутренняя дисциплина мешала рассказать о моих изомерных идеях. А, видно, хотелось. Эту идею я, по-моему, обсуждал только с Большовым. И никак не могу вспомнить, когда докладывал ее Ю.Б.Харитону — до этого обсуждения или после.

Спустя многие годы я прочитал его автобиографическую книгу «Оружие, которое себя исчерпало». Из нее узнал много интересного об этом потрясающем человеке и талантливом теоретике, немало сделавшем для развития нашего ядерного оружия. Прояснить ситуацию помог Старостин, по ходу вникавший в мои путаные объяснения. Короче, перевел мой лепет в ясную картину. До сих пор осталось ощущение стыда от моих невнятных объяснений того, что я весьма неплохо понимал. Феоктистов, видно, не удовлетворился услышанным, попросил сделать ему подборку работ — моих и других авторов — по гамма-лазеру в части механизма генерации. Возможно, ему механизм сверхизлучения показался интересным по сравнению с обычным вынужденным однопроходным усилением с точки зрения уменьшения расходимости излучения. Поскольку, как стало понятно позже, расходимость излучения рентгеновского лазера с ядерной накачкой велика. Что делало идею этого оружия для сбивания ракет малоэффективной [13]. А может, надо было дать заключение на какую-то попытку наших или американских ученых продать военным в качестве лучевого оружия гамма-лазер. На этом меня отпустили. Ну, это так.

В общем, Света участвовала в расчетных работах по спецтематике. Что-то в ее жизни случилось. И она приняла смертельную дозу снотворного. Настроение у всех было тяжелое. Трудно было забыть улыбающуюся, застенчивую Свету. Видеть убитых горем родителей. Хоронили ее в Обнинске, где она и жила с ними.

После поминок отправились на электричке в Москву. Кто-то из ребят обратил внимание, что двое мужчин с дозиметрами обмеряют прибывающих на платформу пассажиров. Мы были в недоумении. На вопрос: «В чем дело?» — дозиметристы буркнули что-то невнятное. Тогда мне и в голову не пришло, что это начало нашей чернобыльской эпопеи.

Путь в Чернобыль. День первый

Наша группа подключилась к работам по ликвидации аварии на Чернобыльской АЭС 5 мая 1986 года. Уже на первом заседании Правительственной комиссии обсуждался вопрос о том, что существует опасность теплового разрушения или плавления строительных конструкций ядерным топливом разрушенного 4-го блока. Вопрос, который академик Е. П. Велихов, выехавший в Чернобыль тремя сутками раньше, поставил перед нашими руководителями А.М.Дыхне и Л.А.Большовым, звучал следующим образом: существует ли опасность теплового разрушения или плавления строительных конструкций ядерным топливом, оставшимся в шахте реактора 4-го блока Чернобыльской АЭС, и возможно ли, таким образом, проникновение больших массивов высокорадиоактивного топлива в подреакторные помещения, проплавление фундаментной плиты и попадание его в грунт и грунтовые воды? Если да, то какие меры необходимо принять, чтобы с гарантией предотвратить проникновение топлива в грунт?

Основные направления наших исследований в Курчатовском институте относились к взаимодействию лазерного излучения с веществом, лазерному термоядерному синтезу, нелинейной оптике, физике твердого тела, изомерным ядрам. Так что мы имели лишь самое общее представление о ядерных реакторах и проблемах их безопасности. А первой увиденной нами воочию атомной станцией оказалась Чернобыльская, когда в июле мы перебрались работать в сам Чернобыль. Особенно ее 4-й блок запомнился. Его вид сопровождал меня и моих коллег в течение многих лет нашей работы в области тяжелых аварий. Как напоминание: всегда нужно серьезно относиться к вопросам безопасности АЭС. Теперь к этой картинке 4-го блока добавились впечатления от взрывов блоков «Фукусимы», зловеще повторявших наши расчеты.

В отличие от США, которые после аварии на «Три Майл Айленд» стали проводить масштабные экспериментальные и расчетно-теоретические исследования тяжелых аварий с разрушением активной зоны реактора, в Советском Союзе таких исследований не было. Мировой опыт, в частности созданный в США комплекс программ STCP, был недоступен по многим причинам, в том числе из-за режима секретности, установленного для работ по ликвидации последствий чернобыльской аварии. При этом последующее детальное знакомство с комплексом STCP, изначально предназначенным для моделирования тяжелых аварий с разрушением корпуса реактора с водой под давлением, показало, что модели, заложенные в этот комплекс, не охватывали сценариев и процессов, характерных для аварии на Чернобыльской АЭС. Именно самостоятельное разбирательство с нуля позволило нам за несколько дней дойти самим до сути и ответить на срочные практические вопросы.

Конечно, в мае 1986 года можно было получить помощь от западных специалистов, изучавших проблемы тяжелых аварий после аварии на АЭС в Пенсильвании в марте 1979 года. Но советская «китайская стена» изоляции нашей страны от внешнего мира оставалась в то время еще крепкой. Во время «Фукусимы» японская «китайская стена» тоже оказалась на удивление крепкой. Предложенную Росатомом руку технической помощи через прибывшие в Токио две умные головы в лицах заместителя директора концерна «Росэнергоатом» Владимира Асмолова и заместителя директора нашего института Валерия Стрижова японцы отвергли. А зря. Много потеряли. Оба они из лучших специалистов в мире в области тяжелых аварий на АЭС. С практическим опытом работы в Чернобыле в 1986 году.

Теплое тело на другом теле

В первый день не сообщили о сути проблемы даже начавшим работу сотрудникам нашей группы. Задача, которую мне и Володе Киселеву поставил руководитель нашей лаборатории Леонид Большов, звучала весьма абстрактно: «Некое тело, выделяющее тепло, находится на другом теле. Надо разобраться, как они будут себя вести». Вид начальника подсказывал, что речь идет о чем- то очень серьезном. После часа размышлений я подошел к нему, и прямо спросил: «Не о Чернобыльской ли АЭС идет речь?». Начальник кивнул и сказал, что в этом вопросе введен режим секретности, поэтому не все подробности знает даже он. И только общее понимание того, что в такой критической ситуации секретность может дорого обойтись, позволило нашим руководителям добиться разрешения на полное информирование непосредственных участников работы. Теперь хотя бы в общих чертах стало понятно, о чем идет речь. Однако мы имели слабое представление о конструкции самой станции и многих параметрах, необходимых для того, чтобы начать разрабатывать какие-то модели поведения ядерного топлива в 4-м блоке.

Ситуация была еще хуже. В первых числах мая 1986 года практически отсутствовали достоверные данные о состоянии реактора и ядерного топлива. В частности, неизвестны были результаты сброса около 5 тысяч тонн песка, свинца и других материалов в шахту реактора. А также, каково состояние металлоконструкций и графитовой кладки. Не было и точных данных о процессах горения графита и выхода продуктов деления из топливной матрицы. В этих условиях было сложно с необходимой полнотой и достоверностью моделировать поведение топлива и его взаимодействие с окружающими материалами, строительными и металлоконструкциями.

Со звезд на землю

Когда я пришел на работу в теоретическую лабораторию Л.А.Большова в Филиал Института атомной энергии (ИАЭ), там вовсю разрабатывали мощные лазеры. Импульсно-периодические и непрерывные электроразрядные, CO2-лазеры, которые давали мощное излучение в инфракрасном диапазоне. Мощность их уже доходила до десятков киловатт в инфракрасном излучении. Разрабатывались импульсные эксимерные лазеры ультрафиолетового диапазона с длительностью импульсов в наносекундном и микросекундном диапазонах. В ФИАНе разрабатывались мощные газодинамические лазеры. На Западе это все начали раньше. Как всегда. Военные сделали стойку. Это же «гиперболоид инженера Гарина». Мощное лучевое оружие на земле, в воздухе и космосе. Президент Рейган объявил программу «Звездные войны».

Большов предложил мне заняться экситонами в полупроводниках. Я потратил, наверное, месяц в библиотеке, чтобы разобраться с этой экзотической жидкостью из электронов и дырок. Я немного был в курсе физики этого явления. Мой одногруппник на нашей кафедре в университете занимался экспериментальными исследованиями микрокапель этой электрон-дырочной жидкости. Меня данная область физики как-то не вдохновляла.

Однажды был в гостях у сестры моей первой жены Натальи. Ее муж профессор В. В. Герасимов работал в Научно-исследовательском и конструкторском институте энерготехники имени Н. А. Доллежаля (НИКИЭТ) заведующим отделом коррозии. Он много лет жизни отдал вопросам коррозии ядерных материалов. Предложил подумать о диагностике водорода в оболочке тепловыделяющих элементов (твэлов). В наводораживании циркония оболочек твэлов он видел причину повышенной коррозии. Мне в голову пришло попробовать увидеть водород по результатам воздействия импульса CO2-лазера на цирконий твэлов. Вещь неочевидная, но водород должен менять электропроводность верхнего слоя оболочки. А коэффициент поглощения цирконием излучения CO2-лазера прямо зависит от электропроводности. Короче, Валентин Владимирович выдал мне образцы твэлов. Большов помог организовать работу с экспериментаторами базовой кафедры Филиала в МФТИ, где он преподавал.

Мы так это дело и не довели до ума. Хотя Андрей Себрант очень хороший экспериментатор. Чего-то нам не хватило. Пытаясь разобраться с этой частной задачей, изучил литературу по теории и экспериментам в области воздействия мощного лазерного излучения на материалы.

С изумлением нашел некоторые явные нестыковки существующих моделей с физикой процессов. За одну миллионную долю секунды лазерное излучение разогревает поверхность металла до температур плавления и испарения. Пары металла действуют на образовавшийся расплав с давлением в сотни и тысячи атмосфер. И выбрасывают капли металла. В парах испаряемого металла происходит так называемый оптический разряд и образуется низкотемпературная плазма (с температурой около 10 000 градусов). Она поглощает излучения и изменяет траекторию распространения лазерного излучения. Короче, черт ногу сломит. Лазерное излучение, нелинейная оптика — это мое. На кафедре волновых процессов именно этому нас больше всего учили. Мне сразу стало понятно, что рассчитывать распространение и поглощение излучения в плазме паров металла, чтобы установить, в каком виде исходное лазерное излучение доходит до поверхности металла, — задача безнадежная. Попытался понять, как выбрасываются капли металла, не вникая, сколько этого излучения доходит до поверхности и в какой пространственно-временно́й форме. Это гидродинамика жидкости, на которую действуют силы реактивного давления паров металла. А вот гидродинамику в университете я не особенно любил. Поэтому пришлось освежить знания по знаменитому учебнику Ландау и монографиям Лаврентьева. Чуть «образовавшись», после простых оценок пришел к поразительному результату: металл не может быть выброшен за микросекунду за пределы лазерного пятна с размерами больше миллиметра. Мои простые оценки гидродинамики процесса показывали, что это невозможно. Чтобы за микросекунду переместить расплав металла за пределы лазерного пятна радиусом в миллиметр, нужно давление в сотни тысяч атмосфер. При энергиях, развиваемых лазерными импульсами, такое давление паров невозможно. Собственно, так началось мое погружение в эту интересную физику макропроцессов, протекающих в миллионные доли секунды. За несколько месяцев удалось сочинить основные модели, которые включали только тепловые и гидродинамические процессы, и с их помощью объяснить наблюдавшиеся экспериментальные факты. Более того, удалось предсказать необычные результаты, которые были экспериментально подтверждены сотрудниками отдела Баранова. В результате в лаборатории Большова возникла группа из меня и наших математиков-вычислителей для изучения воздействия мощного лазерного излучения на конструкционные материалы. Большов помог организовать наше взаимодействие с экспериментальным отделом В.Ю.Баранова. Он учил меня тому, чему его учил академик М.А.Леонтович: «Физика — наука экспериментальная». Так мы оказались вовлечены в исследования, вызванные развернутой США программой «Звездных войн».

ПОЛНАЯ ВЕРСИЯ РАССКАЗА

Интервью академика Александрова, 1990ый год

Гадский-Папа — Thu, 01 Feb 2024 17:46:02 GMT

В Институт атомной энергии имени И. В. Курчатова я пришла заранее. До назначенного часа оставалось время, и я бродила по территории Института, который Анатолий Петрович Александров возглавлял почти тридцать лет, и думала о судьбе ученого, еще недавно казавшейся всем такой счастливой.

... Он был студентом Киевского университета, когда академик А. Ф. Иоффе (ученик самого Рентгена!) пригласил его работать в знаменитый Ленинградский Физтех... Потом работа и дружба с И. В. Курчатовым. Свет славы ученого- легенды ложится и на Александрова, возглавившего после смерти Игоря Васильевича решение атомной проблемы.

Ордена, почти все, которые учреждены в стране (восемь орденов Ленина!), есть у академика Александрова, трижды Героя Социалистического Труда. Есть все премии — Сталинские, Ленинская, Государственные премии СССР.

Когда в 1975 году Анатолий Петрович становится президентом Академии наук СССР, ему уже за семьдесят. Но по истечении срока ученые вновь избирают его на этот высокий пост. Признание в стране, признание за рубежом. Почетный член академий многих стран мира... И вдруг — «президент Академии наук эпохи застоя...», «виновник чернобыльской катастрофы»...

С аварии началась и наша беседа.

— Анатолий Петрович, о причинах чернобыльской катастрофы уже много написано, но хотелось бы узнать Вашу точку зрения.

— Вы деликатно ставите вопрос, а на самом деле, вероятно, хотите услышать, считаю ли я себя ответственным за аварию? Не надо извиняться, пустое... Я не то еще слышал в последнее время... Вот что я вам скажу: Чернобыль — трагедия и моей жизни тоже. Я ощущаю это каждую секунду. Когда катастрофа произошла и я узнал, что там понакрутили, — чуть на тот свет не отправился. У меня было очень плохое состояние. Потому решил немедленно уходить с поста президента Академии наук, даже обратился по этому поводу к М. С. Горбачеву. Меня коллеги останавливали, но я считал, что так надо. Мой долг, считал я, — все силы положить на усовершенствование реактора.

Отвечать за развитие атомной энергетики и конкретно за чернобыльскую катастрофу — разные вещи. Судите сами. Хотя, впрочем, я убежден, что все рассказанное мною лишь вызовет новый поток брани на мою старую лысую голову. Но я покривил бы душой, если бы согласился с мнением, что теперь атомную энергетику развивать не надо и все АЭС следует закрыть. Отказ человечества от развития атомной энергетики был бы для человечества губителен. Такое решение не менее невежественное, не менее чудовищное, чем тот эксперимент на Чернобыльской АЭС, который непосредственно привел к аварии.

— Вы знали о нем?

— В том - то и трагедия, что не знал. Ни я, никто вообще в нашем институте. И конструктор реактора, стоящего на Чернобыльской АЭС, академик Н.А. Доллежаль тоже ничего об этом не знал. Когда я потом читал расписание эксперимента, то был просто в ужасе. Не буду вдаваться в технические подробности, скажу только, что эксперимент был связан со снятием избыточного тепла. Когда реактор остановлен, турбогенератор по инерции крутится и дает ток, который можно использовать для нужд станции.

— Кто же разрабатывал опыт?

— Руководство АЭС поручило подготовить проект эксперимента «Донэнерго», организации, которая никогда не имела дела с АЭС. Дилетанты могут руководствоваться самыми добрыми намерениями, но вызвать грандиозную катастрофу, так и произошло в Чернобыле. Директор станции, не привлекая даже главного инженера своей АЭС — физика, разбирающегося в сути дела, заключил договор с «Донэнерго» о проведении работ. Регламент эксперимента был составлен и послан на консультирование и апробацию в институт «Гидропроект» им. С. Я. Жука. Сотрудники института, имеющие некоторый опыт работы с атомными станциями, не одобрили проект и отказались его визировать. Я часто теперь думаю: хоть бы «Гидропроект» поставил кого-либо из нас в известность! Но, не одобрив проект, они не могли даже предположить, что все-таки решатся проводить эксперимент. В нашем бывшем министерстве, Минсредмаше, об эксперименте тоже не знали. Ведь Чернобыльская АЭС была передана в Минэнерго Украины. Может быть, это и было первой ошибкой...

По-всякому можно относиться к бывшему Минсредмашу, попрекать его отсутствием гласности, излишней секретностью, но там были профессионалы и по-военному дисциплинированные люди, четко соблюдавшие инструкции, что в нашем деле чрезвычайно важно. Существует инструкция, которую обязан соблюдать персонал любой АЭС. Это гарантия ее безопасности. Так вот — вы не поверите! — в самом начале регламента того эксперимента записано: «Выключить систему аварийного охлаждения реактора — систему САОР». А ведь именно она автоматически включает аварийную систему защиты. Мало того, были закрыты все вентили, чтобы оказалось невозможным включить систему защиты. Двенадцать раз (!) регламент эксперимента нарушает нашу инструкцию по эксплуатации АЭС. В страшном сне не приснится такое. Одиннадцать часов АЭС работала с отключенной САОР! Как будто дьявол руководил и подготавливал взрыв.

— А кто конкретно от «Донэнерго» был автором эксперимента? Этот человек сейчас жив? Какова его судьба?

— Некий Метленко. О его судьбе ничего не знаю, кроме того, что он жив. Никому я не судья.

— Анатолий Петрович, но ведь существуют изъяны в самой конструкции типа реактора, что стоит на Чернобыльской АЭС...

— Да, существуют. Однако причина аварии все-таки — непродуманный эксперимент, грубое нарушение инструкции эксплуатации АЭС. Реакторы такого типа стоят и на Ленинградской АЭС, и на Курской... Всего пятнадцать штук. Вы подумайте, почему авария произошла в Чернобыле, а в Ленинграде — нет? Поймите, недостатки у реактора есть. Он создавался академиком Н.А. Доллежалем давно, с учетом знаний того времени. Сейчас недостатки эти уменьшены, компенсированы. Дело не в конструкции. Ведете вы машину, поворачиваете руль не в ту сторону — авария! Мотор виноват? Или конструктор машины? Каждый ответит: «Виноват неквалифицированный водитель».

— Где же гарантия, что среди персонала, обслуживающего другие АЭС, нет «неквалифицированных водителей»? Ведь Вы же сами, Анатолий Петрович, не раз предупреждали о необходимости лучше готовить таких специалистов. Я сама это слышала от вас больше десяти лет назад. Вы говорили, что у тех, кто эксплуатирует АЭС, притупилась бдительность, что они расслабились, забывают об опасности, поскольку бог милует, и нет серьезных аварий. Вы говорили о проекте создания в Обнинске на базе первой АЭС международной школы. Предупреждали, что спокойствие может случайно оборваться...

— Не так глупо я говорил. Но, к сожалению, международную школу так и не создали. Думаю, что сейчас вернуться к этому проекту еще не поздно. Получилось, что новые АЭС входили в строй, все больше народа втягивалось в систему их обслуживания. И — как ни тяжело это признавать — хуже стали готовить специалистов.

— А до Чернобыля разве не было на наших атомных реакторах никаких « нештатных ситуаций»? Теперь ведь известно об аварии при испытаниях реактора на юге Урала. Мне рассказывали, что только Вы, Анатолий Петрович, не растерялись и мгновенно включили стержни управления, что спасло от взрыва. Председатель научно- технического совета по урановому проекту генерал Ванников заметил тогда: «В эту минуту Вы отработали свою зарплату на всю последующую жизнь».

— Был такой случай, под Челябинском... И на АЭС аварии тоже случались. Однако от взрывов всегда спасали квалифицированные специалисты, обслуживающие АЭС. На Кольской станции был, например, такой случай, который чудом не кончился трагически. Кто-то из обслуживающего персонала (а на Кольской очень грамотные люди!) заметил, что из трубопровода идет пар. Остановили станцию. И что же? По сварному шву идет трещина. Вырезали эту задвижку и послали на исследование. Оказалось: технология изготовления полностью нарушена. Под сварной шов в развилку уложен железный прут, а сверху, будто металл приваривали согласно технологии, замазан электродом. Шов не имел прочности. Еще немного, и авария была бы неизбежна! Я приезжал тогда на Кольскую. Станцию остановили. Пересмотрели все швы и трубы. Оказалось 12 задвижек с такими швами, 12 возможных аварий!

— Где же делали задвижки? Почему на заводе пропустили брак? Ведь рентгеновский контроль сразу обнаруживает такие дефекты?

— Чеховский завод под Москвой делал этот злонамеренный заводской брак. Торопились, когда делали, торопились, когда принимали. На чертеже даже было написано: «Освобождается от рентгеновского контроля». Кто это написал, так и не нашли. Видно, очень выгодно заводу было скорее сдать заказ. Мы со Е. П. Славским (нашим министром Средмаша) не могли успокоиться. Ставили вопрос в Совете Министров, шло специальное расследование. Никого тогда не наказали на заводе, а жаль... Задвижки, однако, переварили.

Еще был случай, очень неприятный, на Ленинградской АЭС, окончившийся, к счастью, благополучно. О нем в печати тоже ничего не сообщалось. Обратили внимание, что во время работы АЭС нарастает вибрация турбогенератора, ее величина движется к пределу. Мгновенно остановили машину — пятисоттысячный турбогенератор. Оказалось, что якорь генератора сварен так, что по сварному шву проходит трещина: 15— 20 секунд — и турбинная установка разлетелась бы! Остановили, рассмотрели все реакторы. Оказалось, что в семи машинах такой же брак! Опять провели расследование. На этот раз был виноват Харьковский турбинный завод. Вместе с Б.Е. Патоном туда ездили. Вот после таких фактов и создали систему Госатомэнергонадзора.

— Однако остановки на АЭС продолжаются. Есть утверждения специалистов, что промышленность страны сегодня не готова обеспечивать атомную энергетику полноценным оборудованием. Значит, АЭС работают на грани риска...

— Нет, так нельзя сказать. Говорить надо не столько об уровне развития промышленности, сколько о неправильной ее организации. Когда речь идет о такой сложной продукции, не нужны ни экономия, ни спешка, ни всякие там соревнования. Рабочим надо платить за качество. Ехали мы как- то со Е. П. Славским и министром судостроительной промышленности (не помню, кто тогда был) на завод, где готовили машины для атомного флота. Е.П. Славский и говорит министру: «Первым делом давайте сделаем, чтобы при всех работах каждый элемент проходил персональную приемку, послойно принималась вся конструкция швов. К черту все соцсоревнования. Платить за хорошо выполненный шов, не торопить мастеров». Во флотских установках у нас никаких неприятностей не было, а ведь тогда, в 1957 году, промышленность была менее развита, но ничего, справлялись.

Я так скажу: атомная энергетика — стимул для развития промышленности вообще. Нельзя сейчас закрыть ее на 15—20 лет, как предлагают некоторые. Это бы значило окончательно растерять специалистов, а потом повторить весь путь заново. И так специалисты наши под давлением общественного мнения разбегаются кто куда. Меня очень тревожит гонение на атомную энергетику, которое началось в стране. Не может целая отрасль науки и промышленности быть подвержена остракизму. В этом отношении уже есть отрицательный опыт с генетикой и кибернетикой. Говорить такое сейчас не только не модно, не безопасно даже. И не знаю, напечатаете ли вы эту беседу. Но я всю жизнь стремился утверждать лишь то, в чем был убежден. Я попрежнему убежден в необходимости развития для страны атомной энергетики. Убежден, что при правильном подходе к ней, при соблюдении всех правил эксплуатации она безопаснее, экологически надежнее тепловых станций, загрязняющих атмосферу, гидростанций, уродующих реки.

Когда пускали АЭС, я часто брал туда с собой своих детей, потом внуков. Помню, и на испытания атомохода «Ленин» приехал с младшим сыном, школьником. А взрыв можно устроить не только на любом заводе, но и в собственной кухне...

Может, я несколько утрирую, но мне кажется, что АЭС стали сейчас заложниками чьих-то политических интересов. Если пикетчиков возле станций действительно волнует безопасность живущего там населения, а не собственные амбиции, то как же можно способствовать нарушению работы АЭС, нервировать обслуживающий персонал, не пропускать служащих, идущих на смену, даже избивать их? В нервном состоянии внимание рассеивается, взвинченный человек может и ошибку допустить, не обратить внимания на чуть заметное отклонение в работе механизмов. Это ведь и ребенку ясно! Как же не понимают очевидного борцы за экологию и безопасность? Ведь в случае аварии пострадают те люди, интересы которых воинствующие пикетчики якобы защищают. Сегодня блокируют Хмельницкую АЭС, завтра примутся за Ленинградскую. Ну, не понятно это мне, старому человеку. Хоть убейте, не понятно! Другое дело, когда люди требуют гласности, правдивой информации о действительном положении дел в атомной энергетике. Усилить надзор, ужесточить контроль за строительством, приемкой, эксплуатацией АЭС — это понятно. Все, и специалисты в первую очередь, кровно заинтересованы в безопасности работы АЭС.

Безопасность работы — единственный критерий существования АЭС. Выполнить его можно, лишь учитывая уже имеющийся опыт работы. Зачем же разрушать отрасль промышленности, где работали ученые, инженеры, конструкторы, которые все-таки чего-то стоили?! Ведь все равно не обойтись без атомной энергетики, и новому поколению неизбежно придется к этому возвращаться и начинать все с нуля.

— Вы входили в комиссию по причинам чернобыльской аварии?

— Нет, от нашего института в правительственной комиссии был В.А. Легасов. Он сильно помог в ликвидации последствий катастрофы.

— Самоубийство пятидесятилетнего академика потрясло всех. Он тоже жертва Чернобыля?

— Он там очень устал, вымотался. И, конечно, много пережил, понимая размеры бедствия. Но сам ни в какой степени не имел отношения к аварии. Это не могло повлиять на его решение. Директором института был я, он — лишь заместитель. О готовящемся эксперименте на станции он, как и весь наш институт, ничего не знал. Я рассчитывал на Валерия Алексеевича как на своего преемника. Прекрасный организатор, молодой, очень творческий человек. Ни на минуту не думаю, что кому-то выгодно было его устранение. Такие слухи ходили тоже. Непросто со всем этим. Тут и наследственность надо учитывать (его брат покончил с собой), и то, что раньше была попытка самоубийства. Не исключено, конечно, что подтолкнули к трагедии обстановка, усталость, нервное напряжение. Не хотелось бы теперь судить да рядить... На меня весь ужас свалился сразу — Чернобыль, потеря близких людей — жены и ученика, которому хотел передать институт, часть своей жизни...

— Вы тогда и подали в отставку с поста президента Академии наук?

— Свое президентство я вспоминаю с тяжелым чувством. Когда груз свалился, мне стало легче. Административных должностей терпеть не могу, морально был совершенно не готов к высокому посту, не хотел его занимать.

— Но почему Вы согласились? Я помню, как ученые говорили в то время, что ситуация в Академии сложная. Большинство проголосует только за Вас, но Вы все равно не согласитесь стать президентом.

— Сколько усилий я затратил, чтобы отбиться! По настроению ученых, моих коллег и друзей я действительно имел основания предполагать, что самоотвода моего не примут и, наверное, большинство проголосует за меня. Не секрет, что кандидатура президента Академии наук у нас всегда обсуждалась в правительстве, точнее в Политбюро. Если бы не тайное голосование академиков, его, наверное, просто там назначали бы. Узнав, что выбор пал на меня, я отправился к Д.Ф. Устинову, которого знал, был связан по работе долгие годы. Просил его убедить их оставить меня в покое. Напрасно старался — «Даже обсуждать не хочу, соглашайтесь!». Встречался и с М. А. Сусловым. Результат тот же. Однако я все не давал согласия! Убедил меня Мстислав Всеволодович Келдыш. Вот уж в ком было развито чувство долга, ответственности! Видно, в свое время он сам стоял перед той же дилеммой, что и я. Ну, а когда меня избрали, работал, не щадил себя.

— Вам часто приходилось идти на компромиссы?

— Смотря какие. Компромисс компромиссу рознь. Я, знаете ли, не люблю смелых умников, которые, сидя сегодня в безопасном тепле и уюте, осуждают всех подряд. Самоутверждаются они так, что ли? Им и не снились наши проблемы и трудности. Особенно ученых принято ругать. Тот работал в годы сталинских репрессий, этот — в годы брежневского застоя. Только где была бы наша наука, если бы не эти ученые?!

— Да, приходится иной раз слышать, что и Сергей Иванович Вавилов плох («Как согласился быть президентом Академии, когда брат сидел?»), и Петр Леонидович Капица нехорош («Почему писал Сталину да еще пытался его переубедить?»), и Курчатов не тот («Зачем Берии подчинялся и по его требованию даже отставлял людей от работы?»), и Ландау плох («Как мог признаться в бериевских застенках, что он, а заодно и весь институт Капицы, продался капиталистам?»), и Королев, и Келдыш — все плохи.

— Я знал многих из них. За ними стояли не смелые речи на митингах и по телевизору, а научные работы, поступки. Они вынуждены были исходить из жестких рамок обстоятельств, в которые ставила их судьба. И мне больно, когда их судят сегодня. Неблагородная роль. Ну, а о себе лично... В науке я компромисса не допускал. По крайней мере, старался не допускать. А вот в отношениях с людьми, в политике, в отношениях с властью...

В начале войны наша группа работала по размагничиванию кораблей, чтобы их не уничтожили фашистские мины. Работа велась еще до войны. В нашу группу входил профессор Регель, очень талантливый ученый, прекрасный человек. Мы были близки с ним. Но после войны, когда началась работа над атомной проблемой, Вадима Робертовича отстраняют. И я согласился, а между тем мог настоять на своем. Но я боялся не за себя — за него. Боялся, что его дожмут, съедят. Я мог бы настоять, чтобы его мне дали, тогда очень уж была нужна моя работа, но была ли уверенность, что в тех обстоятельствах сохранится его жизнь? Увы... Потому и согласился.

— Вадим Робертович это понял? Вы с ним говорили?

— Такие вещи между мужчинами не обсуждаются. Мы доверяли друг другу — этого достаточно.

— Вы и потом дружили?

— Конечно. Или вот мои отношения с Петром Леонидовичем Капицей. Когда Берия снял его с поста директора созданного им Института физических проблем, вместо него назначили меня. Представляете, как мне было «приятно»? До этого аналогичная ситуация была в Харьковском физтехе, куда вместо снятого директора тоже прочили меня. Правда, тогда я вывернулся: не моя, мол, тематика, я работаю в Ленинграде по Курчатовскому направлению. На этот раз крыть было нечем. Завод тяжелой воды, по идее Капицы, был в русле работ Курчатова, наших исследований. Я со своей ленинградской лабораторией был переведен в Институт физпроблем и постарался, чтобы ни один человек не пострадал, не был уволен. По просьбе Петра Леонидовича мы даже командировали к нему на Николину гору, где он в сарае вел свои эксперименты, его сотрудника и помощника Филимонова. Ну а когда потом Капицу восстановили, я с удовлетворением вернул ему институт. И что интересно, он включил меня потом в коллектив на Ленинскую премию по работам, которые велись и в период моего директорства в институте и в которых я принимал участие. Но я, конечно, отказался, хотя со мной говорил сам Капица. Казалось бы, мелочь, но добиться, чтобы этому институту присвоили имя его создателя и директора академика П.Л. Капицы даже в наши перестроечные времена, я так и не смог. Со множеством людей говорил, письма писал во все инстанции — никакого толку, стена. Когда завотделом науки ЦК КПСС был С.П. Трапезников, к нему много раз обращался, и с М.В. Зимяниным говорил, и сравнительно недавно с В.А. Медведевым, но опять отрицательный результат. Якобы нельзя, потому что Институту физпроблем присвоено имя Сергея Ивановича Вавилова. Мы объясняли: имя С.И. Вавилова можно присвоить Оптическому институту, к которому он имел прямое отношение.

— Вам приходилось встречаться с Берией?

— Да. Страшный это был человек, мерзкий. Мы все это понимали. Жизнь каждого из нас зависела от него... Помню такую деталь. Я послал в Комитет Обороны предложение внедрить разработанный нами в Институте Капицы метод получения дейтерия на одном из заводов. А надо сказать, что во время лабораторных испытаний был взрыв. Приглашают меня на заседание Спецкомитета. Заседание, естественно, ведет Берия. В.А. Махнев (был такой генерал, занимался урановой проблемой) докладывает Берии, что я предлагаю построить завод для получения дейтерия. Я сижу тут же (кстати, рядом с Берией), но он будто меня не видит, словно я пустое место. Спрашивает Махнева, знает ли, мол, ваш Александров, что опытная установка взорвалась? Махнев отвечает, что знает. «И настаываэт, свою подпыс нэ снымаэт?» Махнев отвечает, что не снимает. «А знаэт, что если завод взорвется, то он поэдэт туда, где Макар тэлята гоняет?» Мне бы помолчать, но я не выдержал. «Я себе это представляю», — говорю. Только теперь он меня соизволил заметить. Повернул голову: «И все-таки свою подпыс нэ снымаэт? Ну, смотрите». С заводом до сих пор все в порядке. А вот на идею создания атомных установок для кораблей еще в 1948 году (в том же Институте П. Л. Капицы мы начали проектировать такой реактор) Берия наложил запрет. Его интересовала только атомная бомба. Жаль, что так было. Ведь мы начали проектировать атомоходы раньше, чем американцы «Наутилус». Берия — прошлое. А вот увековечение памяти академика П.Л. Капицы, пока еще живы ученики, знавшие его, вдова, его дети, — настоящее, живое дело.

— Кто же решает вопросы увековечения памяти ученых, если не Академия наук?

— Как кто? Политбюро, КГБ. Так всегда было раньше. Может, теперь что-либо переменится, не знаю... Я всегда старался изменить то, что еще возможно исправить, и принять то, что изменить не в твоих силах. Сейчас, по-моему, возможно изменить ситуацию с «голубой кровью», что в бытность мою президентом Академии я сделать не сумел.

— Наш журнал писал об этом. Но на «Огонек» подали в суд.

— Вот, вот. Если только в дело замешаны КГБ или прокуратура, будь ты кем угодно, ничего не добьешься. С «голубой кровью» дело вот какого рода. Работы по созданию кровезаменителей курировали два органа — Академия наук и Государственный комитет по науке и технике, где тогда был Гурий Иванович Марчук. Начали вести тему под руководством академика Юрия Овчинникова. Непосредственно вел исследования профессор Феликс Белоярцев в Пущине, в Институте биофизики у член- корреспондента Генриха Иваницкого. Я немного присматривал за этой работой, фторуглероды делали на одном из наших заводов. Участвовали, конечно, и медики, гражданские и военные. Отработали эксперименты на животных, начались клинические испытания. Военные дали разрешение на применение нового кровезаменителя в Афганистане. Там это спасло многих. Дело хорошо пошло. Не помню, кто тогда делал об этом доклад в Академии наук, но точно помню, что очень доброжелательно выступал Юрий Овчинников (вице- президент в то время), хвалил работу. Подождите, именно Вы тогда писали в «Огоньке», что работа очень талантливая, перспективная. А дальше события развивались так. Исследования по «голубой крови» были представлены на Государственную премию СССР. Я участвовал в предварительном обсуждении и почувствовал, что насчет коллектива, представлявшегося на премию, не полная договоренность. И тогда, может, глупо, но на оперативке за полчаса перед президиумом я рассказал, что работа выставляется на премию, но есть трудности по коллективу, надо подработать вопрос. И вдруг совсем неожиданно для меня страшно возбудился Овчинников, вскочил, стал на повышенных тонах говорить, что исследования не доведены до конца, а Генрих Иваницкий передергивает, вводит всех в заблуждение, чуть ли не дает ложную информацию о результатах клинической проверки препарата. Такое поведение Юрия Овчинникова мне было совсем не понятно. Некоторые тогда предполагали, что Юрий Анатольевич сам хотел попасть в авторский коллектив. Но это не так. Овчинникова с самого начала выдвижения на премию не было в числе авторов работы, он сам не хотел, чтобы его включали. В свое время именно Овчинников подписал документ о том, что руководителем исследования должен быть Иваницкий, директор института, в котором велись работы. Спрашиваю у академика Баева Александра Александровича, тот ближе меня к этому делу, он биолог. Отвечает: «Сам не понимаю, почему Юрий Анатольевич загенерировал. Это у него бывает, может, пройдет. Подождем». Проходит совсем мало времени, и вдруг Овчинников подает мне записочку о том, что фторуглероды изучались в Японии, Америке и использование их там в клинике сейчас прекращено, так как они плохо действуют на больных. Поэтому и нам надо прекратить испытания. Читаю подпись: В.А. Крючков. Да, тот самый, из КГБ, что и теперь.

Я как президент Академии поручил тогда главному ученому секретарю Георгию Константиновичу Скрябину создать комиссию из ученых. Он согласился со мной, что КГБ не авторитет в науке. Почему мы должны прекращать исследования, если они против? Помню, я советовал привлечь в комиссию академика Кнунянца Ивана Людвиговича, крупнейшего специалиста по фторуглеродам. Баев тоже туда вошел. Я сказал Скрябину, чтобы особенно внимательно посмотрели клинические испытания, всегда ли были на них соответствующие разрешения. И тут некоторые члены комиссии стали пасовать (а комиссий я создавал две!). Заключение их было — отложить выдвижение на премию на следующий год, а там еще раз посмотреть результаты и соответственно принять решение. Потом дошли до меня слухи, что на членов комиссии давили из КГБ. Я поделился с нашим «законником», академиком Кудрявцевым Владимиром Николаевичем. Он говорил: «При чем здесь КГБ? Это вообще не тот адрес. Если Белоярцев и Иваницкий что-то нарушили, заниматься должны прокуратура и милиция». Тут развернулись трагические события, о которых вы знаете. В Пущине у профессора Белоярцева произвели обыск. Феликс Феликсович покончил с собой... Думаю, не вынес подозрений в недобросовестности экспериментов. Работы запрещены. Реабилитировать их не удается. Хотя медики о них высокого мнения, например, академик В.И. Шумаков. Не исключено, что так уплывет из страны приоритет открытия и тот же кровезаменитель мы будем покупать за валюту. Я говорю об этом так подробно, потому что положение с «голубой кровью» еще не поздно исправить. Теперь время полегче, хотя серьезных положительных результатов пока я не вижу.

— А гласность? Появление в нашем обществе демократических свобод? А Сахаров, наконец? Разве не является торжеством справедливости, что он вернулся из Горького и стал народным депутатом?

— Я имел в виду только сферу науки. Сахаров, конечно, сильный пример. И, поверьте, для меня возвращение Андрея Дмитриевича было большой радостью.

— Анатолий Петрович, ведь Сахаров обращался к Вам с письмом. Почему Вы не ответили?

— Что я мог ответить?! Уже говорил ведь: бороться надо, пока можешь что-то изменить. Высылку Сахарова в Горький ни я, ни Келдыш, при котором это произошло, отменить не могли. Хотя, конечно, считали несправедливым, очень несправедливым, неприятным для всех. Правда, я опять поговорил с Д.Ф. Устиновым, нельзя ли вернуть Сахарова в Москву и что для этого нужно сделать. Тот говорит: нет никакой надежды. Хорошо, что Сахаров в Горьком, а не где-нибудь подальше. Если сейчас начать привлекать к нему внимание, будет не лучше, а хуже. Условия у него в Горьком приличные, он работает. Заверил меня, что жизни и здоровью Андрея Дмитриевича ничто не угрожает. Сейчас не то, что раньше, не те условия, в которых мы в свое время работали, под Берией.

Наверное, это многим не нравится, но я считал и считаю, что самое мучительное для ученого, когда у него нет возможности заниматься своей наукой. Как бы вам еще объяснить? Над атомной проблемой, например, многие из нас работали в некоторой изоляции, будучи официально совершенно свободными. И Курчатов, и я, и тот же Сахаров. Поэтому изоляцию, препятствия к общению с иностранцами я не считал трагедией. Потом я хлопотал, чтобы невесту сына Елены Георгиевны Боннэр выпустили в Америку, да и ее саму за рубеж — лечиться. Конечно, делал все для Сахарова, он ведь голодовки по этому поводу объявлял... Камнями забросать и меня, и Келдыша можно. Однако, будучи президентами Академии наук, мы не допустили исключения академика Сахарова из ее членов. А давили на нас, и очень. Каждый это понимает. Сколько раз я объяснялся в ЦК, в Политбюро, в правительстве... Писатели-то, небось, Пастернака исключили, многих исключили из Союза писателей. Конечно, можно было бы со скандалом подать в отставку из-за Сахарова. Меня бы уже тогда не убили, не то, что при Берии, когда вполне могли. Только Сахарову вряд ли стало бы лучше. И вообще, не люблю я этого «бы» да «кабы». Не подал я тогда в отставку, остался. И даже нес свой груз ответственности, когда меня избрали на второй срок. Из 180 членов Академии тайным голосованием «за» проголосовало 168. Как и в первый раз. И положа руку на сердце, я думаю, что был не самым плохим президентом Академии наук. Впрочем, не мне судить об этом. И вот еще что скажу о Сахарове. Я и Келдыш старались сохранить его для науки. Расходясь, наверное, с большинством поклонников Андрея Дмитриевича, считаю, что сделанное академиком Сахаровым для науки, его научные труды останутся в нашей истории. Все остальное — сиюминутные, быстротечные страсти, которые со временем минут, а потом забудутся. А из всей его правозащитной демократической деятельности останется его протест против афганской войны. Я тоже не понимал, зачем мы туда полезли. В Академии наук в кулуарах многие возмущались. Только те, кто занимался международной экономикой, поговаривали, что мы много средств вложили туда и не хотелось бы их терять... Так ведь больше потеряли — жизни людей...

— Академика Сахарова лишили наград, которые он получил как раз за вклад в науку...

— Академия наук не могла этому воспрепятствовать. Правительство обошлось без нас, согласия ученых не спрашивали.

— Анатолий Петрович, а как Вы относитесь к своим наградам? Сейчас чуть ли не принято стыдиться полученных орденов. По телевизору видишь: на совещаниях, заседаниях сессии Верховного Совета и даже на съезде партии мало людей с наградами на груди... Вы тоже их не носите...

— Орденов пускай стыдятся те, кто получил их ни за что, кому они даром достались. Я же знаю, за что получил каждую свою награду. Свой первый орден Ленина, например, я получил во время войны за размагничивание кораблей, что спасло тысячи жизней моряков. Первую Звезду Героя Социалистического Труда — за работы по получению горючего для создания атомного оружия. Вторую — за атомную установку для ледокола «Ленин», третью — тоже за научные разработки... Правда, вот иностранные ордена получал, не знаю за что, за совокупность научных работ, наверное... А не ношу ордена, так просто их много у меня, буду увешан, как рождественская елка. Но три Звезды Героя Социалистического Труда всегда по торжественным случаям надеваю.

— Вы знали всех руководителей нашей страны, начиная со Сталина, встречались с ними. Ваше отношение к Горбачеву?

— Единственный из них, кто мне нравится как человек. А как руководитель страны... С этим надо подождать.

— А что Вас тревожит сейчас в делах Академии наук?

— Тревожит кое-что. Например, создание Российской академии наук. Ни к чему это. Еще один раскол, а надо стремиться к единству. Больше 250 лет просуществовала союзная Академия наук, до революции — императорская. И ничего, вполне было достойное учреждение. Волнует меня, что многие ученые пошли в гору, не имея для этого оснований, научных работ.

— Кто же конкретно?

— Да хоть бы академик Жученко. Позиции его довольно странные, и нет того научного вклада, который он рекламирует. Вообще с биологией труднее всего было Келдышу, ему досталось самое тяжелое наследство: ученики Лысенко, его соратники были в силе. Но позиций своих они не хотят сдавать даже теперь. Волнует, что стали расцветать околонаучные направления: экстрасенсы, НЛО и тому подобное. Не дело Академии поощрять такое. Хотя это мелочь по сравнению со снижением темпов развития фундаментальных наук, где мы с каждым годом теряем свои позиции. Отношения между людьми тоже становятся все сложнее, всякие противоборствующие группы возникают. Правда, в среде ученых всегда были сложные отношения. Как у медведей в одной берлоге. Крупные ученые не уживались друг с другом. По крайней мере, когда я был президентом, мне нелегко приходилось, я старался всегда делать так, чтобы не пострадала наука. Примеры этого давно уже вышли за стены институтов, скажем, ссора академиков Н.Г. Басова и А.М. Прохорова. Оба Нобелевские лауреаты, блестящие ученые, но вместе им тесно было. Здесь выход был простой — для А.М. Прохорова создали отдельный институт, и это себя полностью оправдало, наука не пострадала, даже выиграла. Еще при Келдыше, помню, втащили меня участвовать в комиссии по ракетной технике. Так среди ракетчиков шла просто гражданская война! С одной стороны стояли С.П. Королев, М.К. Янгель, с другой — В.Н. Челомей. Гражданские — за Королева и Янгеля, военные — за Челомея.

— А Вы заняли какую позицию?

— Старался занять примиряющую позицию, хотя, как и Келдыш, был на стороне Янгеля (Королев уже умер), на стороне гражданских. Не буду касаться сути, из-за чего разгорелась война, пустое, было и минуло, как все амбициозные страсти. Важно другое — недозволенных методов в этой групповой борьбе не применяли. Сохраняли личную порядочность. Теперь же бывает иначе. Мне кажется, сейчас в научных коллективах портится моральный климат, утеряно доверие между коллегами, даже между учителем и его учениками... Неуважение к учителю чревато большими нравственными потерями.

— Рассказывают, что в жизни Вашего учителя Абрама Федоровича Иоффе был такой случаи. Пришел к нему совсем молодой исследователь и положил перед директором несколько рукописных страничек. Выводы вчерашнего студента, по существу, закрывали тему, над которой работал знаменитый академик, показывали ошибку в его теории. Был ли такой случай, Анатолий Петрович, в действительности, и как поступил академик?

— Сел проверять все с самого начала и понял, что я прав, а он ошибся. А ведь Абрам Федорович тогда был страшно увлечен этой своей работой по тонкослойной изоляции. Предполагал, что она произведет переворот в авиации, машиностроении. Ему было тяжело оставлять целое направление. Я никакой ошибки в работе Иоффе не искал, конечно. Я хотел применить ее на практике, но у меня ничего не получалось, хоть убейте! Тогда стал сам все исследовать и обнаружил ошибку. Потом мы вместе с академиком Иоффе опубликовали статью об этой ошибке. А ведь часть института уже работала над темой. Пришлось закрывать целое направление по диэлектрикам, перестраивать институт. Шестьдесят лет назад это было, ужас, как давно... Но я и сегодня скажу — Абраму Федоровичу Иоффе я обязан всем...

— Неужели в Вашем коллективе не случались конфликты, никто не ссорился друг с другом, не обижался? Ведь не могли такие разные люди, как будущие академики Семенов, Капица, Алиханов, Харитон, Арцимович, Курчатов, смотреть на все одинаково? Ведь сами Вы говорили — «медведи в одной берлоге».

— Тогда мы еще не были «медведями». Очень молоды были. И перед авторитетом своего учителя преклонялись. Но смотрели на мир, конечно, по- разному. И, наверное, и ссорились, и обижались... Только я не помню. А вот как весело, как увлеченно нам работалось — помню. Как выручали друг друга, если у кого-то портился прибор, как оставляли свои дела и бросались чинить. Всем делились друг с другом. Ну, а когда шли семинары и мы оказывались разного мнения на научную проблему, то в пылу спора не выбирали выражений. Даже, помню, самому Иоффе кто-то из нас крикнул: «Вы забыли закон Ома!» И вот что интересно: в институтах, которые потом возглавили выходцы из Ленинградского физтеха, тоже не было конфликтов и нет, по-моему, до сих пор. Взять хотя бы институты Н.Н. Семенова (теперь там директор академик В.И. Гольданский) и П.Л. Капицы. Петр Леонидович был особенно крут: если двое сцепятся, не разбирал, кто прав, кто виноват, выгонял обоих.

— Ваши работы по атомной проблеме начались в Институте Иоффе?

— Я не сразу стал заниматься атомной физикой. Сначала этой проблеме вообще придавали мало значения. Случилась курьезная вещь. Помню, мы с П.П. Кобеко, потом член-корреспондентом, разработали способ получения морозоустойчивой резины и внедрили его на заводе. Это направление считалось в институте чуть ли не главным, когда приезжало начальство, его вели хвастаться прямо к нам. А ядерщиков — Алиханова, Курчатова, их работы — начальству не показывали. Начальство считало, что они ерундой занимаются. Иоффе же с самого начала понимал важность ядерных исследований, придавал им большое значение. Потом все переменилось, когда открыли деление урана и запахло бомбой... Но атомное оружие только для Берии и Сталина было основной нашей работой. Все мы считали ее вынужденной и временной. Курчатов часто говорил: «Не дай бог применить это против людей! Только атом мирный».

— « Мирный атом» оказался ненадежным. Сейчас противники АЭС и их сторонники требуют принятия закона об атомной энергетике. Каким, по вашему мнению, он должен быть?

— Очень важно нормализовать правовую сторону, сделать достоянием общественности буквально все — обсуждение проекта АЭС, выбор площадки для строительства, необходимо публиковать информацию обо всех отказах на АЭС, в том числе и о не имеющих никаких вредных последствий. Население районов, где работают АЭС, должно получать от этого выгоду, что надо предусмотреть в законе. Выгоду и материальную — в смысле распределения и оплаты электроэнергии. Также, по-моему, нужно предусмотреть преимущества в медицинском обследовании, медицинской помощи населению. Я говорю о выборе площадки для АЭС потому, что как раз тут были недостатки. Первое — не всегда учитывались природные условия, сейсмика и т. д. (Хотя при проектировании Армянской АЭС советовались с японцами, те строят и в местах, где часты девятибалльные землетрясения. Но им, как говорится, деться некуда.) Во-вторых, уж совершенно не учитывалось мнение населения республики. В законодательстве должно четко определяться: хочет республика — строить, не хочет — не строить. Но уж не будет так — у себя под боком не хочу иметь АЭС, а электроэнергию хочу получать (и по малой цене!) из другой республики. Очень важно, по-моему, предусмотреть в законе исследование радиационной обстановки на площадке до строительства АЭС. Чтобы было ясно, какая радиация была раньше, какая — от АЭС. Кстати, это надо учитывать и при любом строительстве. Природная радиация может быть в любом строительном материале, воде и т. д. Выбор площадки и проект станции должны утверждаться не только министром, как бывало раньше, но и специалистами, Академией наук, Комиссией Верховного Совета республики...

— Будет ли предусмотрена подготовка более квалифицированного персонала для АЭС, что сегодня всех особенно тревожит?

— Да, тут и создание специальных курсов, и ввод новых профессий в вузах. Допускать работать на АЭС надо людей со специальным дипломом, а не с любым техническим или физическим, как сейчас. Персонал обязан периодически проходить контроль на профессионализм. После отпуска и болезни, когда исчезают навыки, прежде, чем приступить к работе, сдавать экзамены. Собственно говоря, когда-то давно, вначале, так и было. Я бы внес в закон положение о захоронении радиоактивных отходов. Делать это только на скальных породах, в районах, где есть гранит, базальт. Известняки и пески не годятся, а их иногда использовали, несмотря на наши протесты. И чтобы в течение периода опасности (300—500 лет), практически никогда, их по неразумению не раскопали.

— На века мертвая земля, страшновато...

— Не мертвая, а заповедная, где не ведется никакого строительства, никакой хозяйственной деятельности. Можно ведь и так ее назвать.

— Ведется ли на территории нашей страны захоронение радиоактивных отходов других стран? Общественность протестовала, и сейчас нас заверяют, что не ведется. Только не верится что-то...

— И правильно, что не верится. У тех стран, где мы строим по своим проектам АЭС, мы берем отходы и снабжаем их топливом для реакторов. Отказаться так поступать? Не думаю, что это разумная постановка вопроса. У себя они захоронят хуже, там малая территория.

— Все страны предпочитают захоранивать не у себя, подальше. Франция, где 70 процентов энергии дают АЭС, например, стремится отправить отходы на тихоокеанские острова...

— Были случаи захоронения на тихоокеанских островах. Но в основном большую часть отходов французы локализуют на своей территории. И аварий на АЭС там, слава богу, нет, и повышенной радиации тоже. Все дело в культуре производства. Опубликование в широкой печати проекта закона об атомной энергетике, обсуждение его перед принятием в Верховном Совете снимут напряжение, которое возникло сегодня в обществе в связи с атомной энергетикой. Преуменьшение опасности аморально, но и преувеличение ее, способствование распространению непроверенных слухов, выдумывание всяких жутких историй, волнующих людей, аморально тоже. В этом отношении закон об использовании атомной энергии все поставит на место.

— И все-таки, Анатолий Петрович, мы ведь не можем сказать, что АЭС сегодня полностью безопасны...

— Не можем. Опасность есть. Но не только ученые, но и общественность обязана все сделать, чтобы ее уменьшить. Собственно говоря, уже создан реактор, где сама физика не допускает того, что произошло в Чернобыле. Но, чтобы его довести, нужно время. Страсти же накаляются вокруг работающих АЭС. Поэтому и нужны меры ужесточения контроля, нужен закон о ядерной энергетике.

С академиком Анатолием Петровичем Александровым беседует корреспондент « Огонька» Ванда Белецкая. «Огонек». Август 1990. № 35

Ответ "русских хакеров" GSC Game World

Гадский-Папа — Mon, 05 Jun 2023 07:06:45 GMT

На этой неделе в сети появился билд S.T.A.L.K.E.R. 2 Heart of Chornobyl, которые энтузиасты смогли запустить, а затем студия GSC Game World во всех грехах начали винить неких "русских хакеров". Судя по всему, представители разработчиков намекали на VK-сообщество "Вестник "Того Самого Сталкера". В сообществе это заявление GSC Game World вызывало возмущение, потому что практически сразу после утечки появились мнения, что это была простая ошибка со стороны разработчиков — на это, в том числе, указывал источник раздачи (Чехия, где расположились разработчики).

Один из основателей сообщества "ВТСС" Даниил Нексус ответил на обвинения GSC Game World. Отдельно он отметил, что "уровень лжи и манипуляций со стороны студии превзошли все ожидания".

Приятно, что слив записали на наш счёт, но в этот раз уровень лжи и манипуляций GSC превзошёл все наши ожидания. Немного затронем их официальное заявление и проясним некоторые моменты.

1. "Наша команда выявила уязвимость, которой пользовалась <...>"
- Ложь. Это очень удобно, назвать некомпетентность своих сотрудников безопасности «уязвимостью», а потом обвинить нас в том, что мы ею воспользовались, беспрепятственно скачав билд. Билд был загружен в торрент самими GSC 6 дней назад, и те забыли настроить его приватность. Никаких взломов и никаких действий со стороны нашей агентуры не было произведено для т.н. «слива» данных.

2. „<...> группа РОССИЙСКИХ хакеров, атакующих компанию почти полтора года”
- Мы говорили это сто раз, повторим в сто первый: не все из нас россияне, мы не русские и даже никакие не хакеры. Доказательств своих слов компания, конечно же, не привела. Понятия не имеем, о каких «полтора года атак» в таком случае идёт речь.

Отметим, что коммьюнити-менеджеры GSC приняли решение удалить все русские чаты в их официальном Discord-сервере (заменив на каналы «для всех языков») и запретить на нем свободно разговаривать везде, кроме каналов для предложений и вопросов.
Только выходит, что политика компании построена на лицемерии. Иначе как объяснить то, что внутри компании он свободно используется? Не только в общении между сотрудниками, но и в разработке: на данный момент в игре почти весь текст — русский, когда английский текст начали вводить совсем недавно. Дизайнерские документы также все пишутся на русском языке.

Подведём итоги: даже утечка 15Гб данных и наработок по игре была произведена украинцами и только. В недавней же утечке билда виноваты сами GSC Game World, в массе своей украинцы (чехи). Обнаружили утечку американцы, а мы, тоже украинцы, обнаружили следующими и занялись распространением. И всё это не прибегая ни к каким взломам и использованиям «уязвимостей».

Датамайнер и мододел Red Panda тоже не остался в стороне и высказался по этому поводу:

Они сами выложили билд с ключами в паблик сами того не подозревая.

РОЛЬ И ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ОПЕРАТИВНЫХ ГРУППИРОВОК СИЛОВЫХ МИНИСТЕРСТВ В ЛИКВИДАЦИИ ПОСЛЕДСТВИЙ КАТАСТРОФЫ

Гадский-Папа — Sun, 22 Jan 2023 11:47:18 GMT

Оперативная группировка МО СССР, ее составные части и их предназначение

По стечению обстоятельств, 26 апреля 1986 года руководящий состав МО находился на сборах в Прикарпатском военном округе. Министр обороны маршал Советского Союза Соколов С. Л. около полудня на экстренном совещании объявил о катастрофе на ЧАЭС и определил конкретные задачи основным силам МО, выделенным для ЛПК.

Как вспоминает генерал армии Лобов В. Н. (в тот период, командующий Среднеазиатским военным округом, САВО) в соответствии с указаниями министра в САВО был подготовлен полк и приведен в готовность к выдвижению в район катастрофы. Впоследствии личный состав полка участвовал в дезактивации объектов АЭС, консервации “рыжего” леса и других мероприятий.

Министр обороны был включен в состав ОГ ПБ ЦК КПСС, основная тяжесть работ по Чернобылю “легла” на плечи начальника ГШ маршала Советского Союза Ахромеева С. Ф.

В этот период управление развертыванием и функционированием оперативной группировки МО в Чернобыле взял на себя Генеральный штаб, подтвердивший готовность и способность к решению внезапных и сложных задач. По распоряжению ГШ 26 апреля транспортной авиацией перебрасываются подразделения мобильного отряда Приволжского военного округа. Организуется воздушная радиационная разведка, доставляются необходимые грузы, направляются в район катастрофы медицинские части для оказания первой помощи пострадавшему населению. Под руководством ГШ разрабатываются жесткие планы работы ОГ. На их основе в оперативных группах, соединениях и частях разрабатывались частные планы работ с определением конкретных задач, последовательности их выполнения и детальным расчетом сил и средств. Разрабатываются и направляются в чернобыльскую группировку директивы определяющие задачи соединениям и частям.

Сложность и новизна задач потребовала значительных усилий начальника ГШ, а ведь кроме Чернобыля ему приходилось решать и другие задачи по поддержанию боевой готовности войсковых соединений и частей МО. В связи с этим он принимает решение поручить организацию работ в Чернобыле первому заместителю начальника ГШ – генералу армии Варенникову Валентину Ивановичу, возглавлявшему в тот период Оперативную группировку войск МО в Афганистане.

Вот как он комментирует это назначение. С. Ф. Ахромеев позвонил ему в Кабул “… Валентин Иванович… Я больше так работать не могу – каждый день “сижу” на Чернобыле. Но у Генерального штаба много и других забот. Поэтому Вы сейчас два-три дня врастайте в обстановку, а потом придется на пару месяцев ехать в Чернобыль и все взять на себя, в том числе организовать все основные работы по ликвидации последствий аварии и снять с меня эту обузу”. Я ответил: “Готов”… Находясь еще в Кабуле, начал создавать в Москве свою Оперативную группу, предложил Ахромееву создать Научный центр МО и во главе поставить генерал-лейтенанта Федорова Алексея Константиновича (подробней о НЦ МО – в параграфе 4.2.)

В ликвидации последствий катастрофы на Чернобыльской АЭС принимала участие все страна. Всеми работами в районе катастрофы руководили ПК СМ СССР и ОГ Политбюро ЦК КПСС. Уже на 1-м заседании ОГ было обращено внимание Начальника ГО СССР генерала армии А. Т. Алтунина на отсутствие четкой программы по осуществлению комплекса мер в связи с катастрофой на ЧАЭС, поставлена задача на необходимость срочной разработки и реализации мероприятий по устранению ее последствий. Начальнику Генерального штаба маршалу Советского Союза С. Ф. Ахромееву было поручено обеспечить развертывание бригады химических войск в максимально сжатые сроки и выделить 10 тыс. армейских продовольственных пайков для эвакуированного населения (Протокол № 1 заседания ОГ от 29. 04. 86г.)[4].

Указания Правительственной комиссии и ОГ в ВС (как и в других министерствах и ведомствах) выполнялись четко качественно и в установленные сроки. Так, на 2-м заседании ОГ ПБ Начальник ГШ доложил о выдаче населению армейских продовольственных пайков, о предстоящем 2 мая 1986 года формировании бригады химических войск в составе 2 тыс. военнослужащих и 650 единиц техники, которая 4 мая приступит к работам на ЧАЭС (Протокол № 2 заседания ОГ от 30. 04. 86 г.) [4].

Учитывая масштабы дезактивационных работ постановлением ЦК КПСС и СМ СССР № 634-188 от 29 мая 1986 г., с целью ускорения мобилизационного развертывания необходимых соединений и частей было разрешено призвать из запаса на специальные учебные сборы сроком до 6 месяцев необходимое количество военнообязанных, привлечь из народного хозяйства потребные технические средства на период выполнения работ. Причем призыв военнообязанных осуществлялся сверх лимитов установленных МО СССР Постановлением СМ СССР от 20 августа 1985 г. № 793-236 [54].

Уже к августу 1986 года сложившаяся экологическая ситуация привела к необходимости создать Чернобыльскую группировку войск численностью около 40 тыс. человек и поддерживать ее в течение последующих двух лет на уровне 20 тыс. человек.

В докладной штаба ГО УССР о ходе ликвидации аварии на ЧАЭС сообщалось, что по состоянию на 31 августа 1986 г. в ЛПК на ЧАЭС принимают участие 111 соединений и частей общей численностью 39245 человек, в том числе дивизий – 1 (25 МСД), бригад – 2 (25, 26 БрХ3), полков-23 (в т.ч. ОМП ГО-9), батальонов 28 (в т.ч. ГО-1), рот-8, отдельных подразделений – 49 [99].

В дальнейшем количество военнослужащих в районе ликвидации последствий катастрофы постепенно уменьшалось вплоть до завершения крупномасштабных работ в 1990 году, когда с Вооруженных Сил по постановлению Совета Министров были сняты основные задачи. В целом они сводились к следующему: оценка масштабов катастрофы ведением радиационной разведки на обширной территории страны и, в первую очередь, в 10-ти км зоне ЧАЭС; проведение дезактивации зараженной территории, в том числе непосредственно на АЭС; предотвращение роста масштаба катастрофы, обеспечение локализации и захоронение аварийного блока и др.

Перечень задач окончательно сложился к концу мая 1986 года, когда войскам Чернобыльской оперативной группировки ставились комплексные задачи непосредственно Правительственной комиссией, Войскам поручались дезактивационные работы в масштабе всего района катастрофы. Военные оказывали помощь местным органам власти продовольствием и другими материальными средствами. Возложенные задачи войска решали, взаимодействуя с оперативными группировками Минэнерго, Минсредмаша, МВД, Минздрава, Госкомгидромета и других министерств и ведомств.

В первые часы катастрофы к ликвидации ее последствий были привлечены только ведомственные формирования Минэнерго и Минсредмаша СССР, МВД, силы Гражданской обороны, которые были заранее подготовлены к этой работе. Однако начало работ показало, что наличных сил и средств недостаточно. Срочность проведения работ диктовала необходимость привлечения специальных подразделений Министерства обороны и Гражданской обороны, поэтому решением Министра обороны уже к 27 апреля 1986 года военно-транснортными самолетами были переброшены оперативная группа мобильного отряда ликвидации последствий радиационных аварий (272 человека, 65 ед. техники) химических войск, отдельный механизированный полк и батальон спецзащиты ГО, а также медицинские части для оказания помощи населению. Кроме того, для обеспечения работы войск и гражданских формирований в район катастрофы к 30 апреля прибыла тыловая база КВО. К исходу 1 мая было подвезено имущество двух полевых госпиталей, 1630 специальных и 1400 армейских палаток, 2000 комплектов постельных принадлежностей, 1500 комплектов обмундирования, 25000 защитных костюмов, 25000 доз радиационных препаратов и 25000 респираторов.

К исходу 2 мая к ликвидации последствий катастрофы было привлечено 20 частей и отдельных подразделений, задействовано свыше 6 тыс. человек и 1400 единиц различной техники. Развертывались соединения и части, не имевшие по своей организационной структуре, назначению и техническому оснащению аналогов в прошлом. С целью координации действий различных родов войск ВС в районе ЧАЭС была создана Оперативная группа МО под руководством Главнокомандующего войсками Юго-Западного направления генерала армии И. А. Герасимова (Протокол № 4 заседания ОГ ПБ от 3. 05. 86 г.). К исходу 9 мая дополнительно были сформированы и развернуты 2 бригады и 7 полков химической защиты, а к 17 мая -2 инженерно-дорожных полка для возведения водоохранных сооружений с целью предотвращения распространения радиоактивных веществ. Для создания Чернобыльской оперативной группировки войск были задействованы мобресурсы западных военных округов, а также Московского, Северо-Кавказского, Среднеазиатского, Приволжско-Уральского и Сибирских военных округов.

По мере развертывания работ продолжалось наращивание сил. К середине мая группировка войск насчитывала около 30 тыс. человек, а к 25 августа в ее состав входило более 111 соединений, частей и учреждений численностью около 40 тыс. человек, включая 32 тыс. человек, призванных из запаса, и 10 тыс. единиц техники. Из народного хозяйства было поставлено до 4 тыс. единиц техники. За весь период участия Вооруженных сил в ликвидации последствий катастрофы через Чернобыль прошло более 600 тысяч военнослужащих [100].

Основу сил и средств, решающих наиболее сложные и объемные задачи, составляли химические и инженерные войска, силы и средства ГО, а также медицинские батальоны и части мотострелковой дивизии Мероприятия по формированию войск проводились Генеральным штабом ВС.

Характер принимаемых мер на государственном уровне, и уникальность задач потребовали особой организационной структуры управления войсками и силами. Были созданы оперативные группы управления в Генеральном штабе, Главном штабе ВВС, управлениях начальников химических и инженерных войск, Гражданской обороне, в некоторых главных и центральных управлениях Минобороны. В районе катастрофы был развернут рабочий орган Министерства обороны – Оперативная группа МО, возглавляемая руководящим составом, наделенным широкими полномочиями.

Для разработки научно обоснованных рекомендаций тактики действий войск, а также методов выработки научно-практических рекомендаций, ведения прикладных и поисковых исследований был создан научный центр Министерства обороны.

Из двенадцати сформированных на различных уровнях оперативных групп девять групп и один научный центр функционировали непосредственно в районе катастрофы.

Система управления войсками в оперативном и тактическом звеньях, при решении крупномасштабных задач во всем районе АЭС, основывалась на централизованном принципе управления. При решении частных задач, на относительно обособленной территории (секторах и зонах), допускалось децентрализованное управление. Созданная структура органов управления в целом обеспечила руководство выполнением Вооруженными Силами задач, а также рациональное использование выделенных для этих целей сил и средств.

Основные усилия оперативной группы в Чернобыле Министерства обороны были направлены на:

– организацию работ по ЛПК на ЧАЭС;
– руководство дезактивацией загрязненных территорий;
– обобщение и анализ радиационной обстановки, доведение ее в Генштаб и в войска;
– наращивание усилий путем привлечения дополнительного контингента войск (после уточнения задач, вызванных увеличением объема работ);
– определение способов решения внезапно возникающих дополнительных задач;
– организация взаимодействия войсковых сил с формированиями других министерств и ведомств;
– проведение оперативного и перспективного планирования работ;
– организация всестороннего обеспечения, включая обеспечение местного населения продовольствием и водой.

В целях упорядочения системы управления войсками, повышения их ответственности вся подконтрольная территория, подвергшаяся радиоактивному заражению, разбивалась на три сектора с выделением так называемой особой зоны, включающей собственно территорию АЭС со всеми сооружениями, ст. Янов и г. Припять.

По ссылке можно прочитать полную версию статьи